"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост Страница 12

Утром внизу его ждал Никишка Сиплов — под штрафом в двадцать рублей, с артельной щёткой и с мешком, теперь уже пустым.

— Староста послал, — сказал он, не поднимая глаз. — Трубу чистить.

— Иди чисти.

Трубочист потоптался.

— Ваше высокородие. А в бумаге про него... — Он не договорил.

— В бумаге про него ничего нет.

Никишка постоял, кивнул и пошёл наверх, и уже с лестницы, не оборачиваясь, сказал:

— Он вас теперь знает.

Степанида явилась к нему на Мытную в субботу, с узлом и с видом человека, принявшего решение за обоих.

— Хозяйка меня рассчитала, — объявила она с порога. — Говорит, дом продавать будем, куда мне кухарка. Я и подумала: а пойду-ка я к вам.

— Степанида, у меня одна комната.

— Я видела, — сказала кухарка, уже проходя внутрь. — Батюшки. Печь-то у вас который день не топлена?

— Топлена. Позавчера.

— Позавчера. — Она поставила узел на стул и посмотрела на него так, что Ремизов впервые за три недели почувствовал себя виноватым по-настоящему. — А ели вы когда?

— В управе.

— В управе, — повторила Степанида. — Знаю я, чем в управе кормят. Сухарь да чай, и тот вчерашний.

Она сняла платок, повесила на гвоздь — и по тому, как она это сделала, стало ясно, что гвоздь теперь её.

— Восемь рублей в месяц, — сказал Ремизов. — Больше не могу.

— Шесть, — отрезала кухарка. — Восемь мне совестно, я одному-то много не наготовлю. И дров вам подвезу, я мужика знаю.

— Степанида.

— Что?

— Я здесь ненадолго, — сказал он. — Ты понимаешь? Я тут не насовсем. Меня, если всё сложится, отправят обратно.

Она посмотрела на него с жалостью, с какой смотрят на человека, сказавшего очевидную и притом печальную глупость.

— Так и топить дотуда надо, — сказала Степанида и пошла за дровами.

Вечером в квартире на Мытной впервые пахло едой.

Ремизов сидел у стола, за окном шёл снег — второй раз за неделю, — и он машинально согнул и разогнул мизинец правой руки. Тот, что двенадцать лет ныл за сутки до снега. Тот, на который в отделе ставили деньги.

Ничего.

Он посидел, глядя на руку, потом решил, что дело, конечно, в здешнем воздухе, и придвинул к себе дело о смерти смотрителя Податной палаты, чтобы перечитать перед сдачей в суд.

Вечером в управе топили жарко, Гринька спал за своим столом, положив голову на переписанный набело чертёж, а Кулага собирался домой и никак не мог собраться.

— Одного не пойму, Андрей Ильич, — сказал он, наматывая шарф. — Отчего вы за него вступились. Он же и вправду человека уморил.

— Он девять дней голодал в запертом доме.

— Так и я о том же. — Подьячий покачал головой. — Всякая тварь, когда голодная, опасна. И всякий человек. Из этого обыкновенно делают вывод, что тварь надо извести.

— А какой вывод сделали бы вы?

— Я бы, — сказал Кулага, подумав, — печь топил.

Он надел шапку и уже у двери остановился.

— Я вам вот что ещё хотел сказать. Вы третьего дня вернулись от гильдейской, сели и до утра сидели. Я не спрашивал.

— Спрашивайте.

— Она вам что-то сказала, чего вы не ждали.

Ремизов помолчал.

— Она сказала, что я у них первый за пятьдесят четыре года.

Кулага стоял у двери, держась за ручку.

— Первый, — повторил он.

— Первый за пятьдесят четыре года, Тихомир Спиридонович. Не первый вообще.

Подьячий очень медленно снял шапку.

— Пятьдесят четыре года назад я под стол пешком ходил, — сказал он. — А вот батюшка мой в этой самой управе служил письмоводителем. При Заозёрском, при старом ещё.

Он посмотрел на свою шапку так, будто впервые её видел.

— Я у него спрошу, Андрей Ильич. Он ещё жив.

Ремизов не сразу нашёл, что сказать.

— Тихомир Спиридонович. Вы тридцать лет не спешили.

— Тридцать один, — сказал Кулага, надевая шапку. — Оно, знаете, входит в привычку. А потом однажды приходит человек и лезет на крышу при всём взвозе, потому что больше некому.

Он открыл дверь. С лестницы потянуло холодом, и Гринька во сне подтянул к себе чертёж.

— Только вы уж не радуйтесь заранее, — сказал подьячий с порога. — Батюшке моему восемьдесят девять, и он последние годы больше молчит, чем говорит. А про управу при Заозёрском вовсе никогда не рассказывал.

— Ни разу?

— Ни разу, — сказал Кулага. — Я и не спрашивал. Мало ли о чём человек не рассказывает.

Дверь за ним закрылась.

Ремизов постоял, глядя на неё, потом подошёл к печи, открыл дверцу и подбросил два полена — не потому, что было холодно, а потому, что стало привычкой.

Александр Фрост

Лёд стал рано. Ремизов. Сыскная управа книга 2

Глава 6

Река стала в ночь на второе груденя, разом, за одну ночь, и весь Стрежень с утра ходил смотреть.

Ремизов приехал на Нижнюю пристань в девятом часу. Лёд был молодой, зеленоватый, чистый — по нему шла позёмка, и на этой чистоте, шагах в двухстах от берега, тёмным пятном лежал человек.

К пятну вела цепочка следов.

Одна.

— Не пускал никого, ваше высокородие, — доложил квартальный нижней стороны Сазонов, длинный, тощий и в шинели не по росту. — Как вы велели после того случая на взвозе, так и не пускал. Мальчишки, правда, до вас добежали, но я их обратно погнал, и они по своим следам шли, я проверял.

Ремизов посмотрел на него.

— Проверяли?

— Ну а как же. — Сазонов немного смутился. — У нас же весь город рассказывает, что вы на крышу лазили. Ну я и подумал: раз начальник сыска на крышу лазит, так уж мне-то не переломиться, следы посмотреть.

— Кондратий Фомич бы вас не одобрил.

— Кондратий Фомич, — сказал квартальный с достоинством, — служит на взвозе, где богатые. У них там обвод. А у нас тут пристань и артель, у