Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Снайпер. Призрак Сталинграда — 3

Глава 1

С рассветом к дому Лангенау потянулись женщины из местных — немецкая обслуга. Когда я наблюдал за этим местом прежде, помнится, они кашеварили прямо на улице: под длинным навесом было развёрнуто что-то вроде полевой кухни. Теперь похолодало, и снаружи остались одни печи да закопчённые котлы, а саму кухню, видать, перевели вниз, в подвал: бабы в тёмных платках, с вёдрами и корзинами, одна за другой спускались по узкой лестнице куда-то под дом. Караульные поглядывали на них сонно и лениво, очевидно, уже давно каждую знали в лицо.

Почти всю ночь напролёт где-то у Волги беспокойно ворочалась громадным чудищем канонада, над передовой всплывали и гасли осветительные ракеты, а здесь, в немецком тылу, стояла нехорошая тишина. К рассвету притихла и канонада, будто сама война взяла передышку.

Ночь я пережил, вжавшись в стылую землю, и к рассвету и спина, и ноги затекли, однако если шевелиться нельзя было и ночью, то уж при свете — подавно. Я разрешал себе разве что шевелить пальцами ног в сапогах, чтобы кровь совсем не застаивалась.

Час за часом я лежал среди обломков, замаскировавшись, и смотрел в бинокль. Смотрел и запоминал: кто, куда, в котором часу ходил. На первый взгляд бесполезное занятие, но ведь для снайпера нет мелочей.

Скоро из подвальной отдушины потянуло дымком, а следом духом мяса с овощами и эрзац-кофе. Желудок отозвался тоскливым бурчанием. Я сунул за щёку кусок последнего сухаря, и велел себе о горячем больше не думать. Горячее у нас с тобой, Сотников, будет позже.

На втором этаже раздвинулась брезентовая занавеска, и в оконном проёме появился немецкий офицер. Я повёл биноклем и поймал блеснувшие погоны. Полковничьи, получается, что он самый главный здесь. Оберст Курт фон Лангенау собственной персоной. Сухопарый и прямой, будто палку проглотил. Узкое породистое лицо, виски тронуты сединой. Стоял и глядел поверх развалин, ну как фон-барон на свои угодья. Ранняя пташка.

Отсюда я мог бы его легко снять. Прямо сейчас, одним нажатием на спуск. Оберст, командир здешней штурмовой группы — снайперу такая солидная цель редко выпадает, и палец мой, честно скажу, так и зудел. Перекрестие оптики само просилось ему на грудь. Одно легкое движение — и в хваленой шестой армии станет одним полковником меньше.

А у меня — одним шансом меньше. Выстрел по оберсту поднимет здесь такое, что Охотника мне уже не видать, а после ещё бы ноги унести. Нет уж. Сегодня я играю по-крупному, и ставка у меня другая. А твой черёд, полковник, ещё придет, поверь мне! Обещаю. Если, конечно, выживу… а я обязательно выживу, чтобы увидеть Красное Знамя над Рейхстагом. И вот тут вдруг я сам себе поклялся: ради того, чтобы всадить пулю и стереть эту самодовольную ухмылку с лица, выжить стоит.

День уже занялся. Удачный день для доброй охоты, как говорила Багира Маугли! Доброй охоты маленький брат! Чертовски прав был старина Киплинг.

У дома шло обычное утреннее шевеление. Высыпало отделение солдат с карабинами и куда-то направилось. Следом подтянулась горстка полицаев: бородачи в ватниках, один в старом советском пальто, у всех на левом рукаве белые повязки. Держались они особняком, но глаз не прятали, здесь они среди хозяев. Один прикрикнул на бабу с ведром. Та шарахнулась вбок, расплескала воду, и полицай довольно заржал. Ах ты ж гнида! Перекрестье само поползло в его сторону.

Я запретил себе. Нельзя. Только не сегодня.

Этих бешенных псов я пострелял бы с особым удовольствием, глазом бы не моргнул, но и тут пришлось давить свой охотничий азарт. Терпи, Призрак, терпи.

Подкатил кюбельваген, кто-то непонятный сюда в нём приехал, потом этот кто-то укатил. Сменились часовые, первый раз за ночь. Полковник в окне больше не показывался. И во всём этом движении у дома не было ни одной фигуры со снайперской винтовкой. Оно и понятно: если Охотник вышел на позицию, то вышел затемно, и проглядеть его я мог запросто. К тому же из дома имелись выходы и с тыла — это я помнил ещё по прошлой вылазке, когда Саян у чёрного хода угостил немцев гранатами.

И тут сердце ёкнуло: к дому шагал пацанёнок в огромном картузе. Часовые у входа даже головы не повернули — свой, давно примелькался. Здешний чистильщик сапог, наш Андрюшка. Пришёл наводить глянец господам офицерам, так они думают. А на деле — собирать для Федотова всё ценное, что только увидит и услышит.

Малец нырнул в дверь, и мне сделалось не по себе. Умом я понимал: он там на хорошем счету, ему ничего не грозит. А сердце чуть защемило, будто предчувствие там кусалось нехорошее. Зачем же ты так рано сегодня пришёл? Шёл бы нынче мимо…

Среди толчеи у дома снайпера, естественно, не отыщешь, и я перевёл взгляд дальше, туда, где начинался пологий склон и терялись разбитые улочки. Бараки, сарайчики, каменные постройки, половина в развалинах. Я изучал каждую тень, каждый черневший глубиной проём и спрашивал себя об одном: где залёг бы я сам?

Школа темнела за моим левым плечом. Я лежал на самой линии между нею и домом. Прошёл час. Второй. Третий.

Тело ждало, будто в камень обратилось, только сердце стучало и в висках давило. Нутром я чуял: сегодня баварец устроит засаду на меня. Не зря же в школе появились растяжки. Скоро солнце встанет под нужным углом, и моё зеркальце даст блик. И тогда настанет моя работа — ловить выстрел.

До поры я смотрел через бинокль: так поле обзора шире. А как подошёл час икс, убрал и его. Неизвестно, откуда грянет. Ловить придётся всего лишь вспышку или облачко пыли у дульного среза, а глазами обзор всегда лучше, чем через оптику. Ну и уши держать надобно востро: у снайпера уши всегда должны быть открыты. Сейчас это не хлопотно, а вот зимой, к слову, «уши» у шапки надо подворачивать кверху, хоть и морозно, и там подвязывать, чтоб нигде не метнулись тесёмки. Глухой снайпер — слабый снайпер. Почти что слепой.

Зеркальце своё я не видел и видеть не мог: шевелиться, оборачиваться за спину мне нельзя. Замаскировался я так, что меня и с трёх шагов было не разглядеть, но только в неподвижности. Одно только сомнение грызло меня всерьёз: небо. По нему тянулись редкие рваные облака, и каждое