Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова Страница 120

стояла железная палка, и начал избивать. Мне так обидно было, если бы немец, а то ученый, молодой парень, а немец улыбается: рус, рус. Сперва я кричала, а потом потеряла сознание, тогда они меня вытащили в холодную комнату, где было полно снегу, а там сразу образумилась и замерзла, тогда они меня свели опять в тюрьму, и такие пытки надо мной продолжались 3 раза, а четвертый, т. е. первый прошел хорошо, и если бы не подбрехнула она, меня бы выпустили. И я была полуживая-полумертвая и думала только о смерти, и поскорей, и вот я до этого дня дожила, этот день я никогда не забуду, это был день 29 марта. В 5 ч вечера собрали собрание немцев и жителей, а я как чувствовала всегда ходила лохматая, а то убрала голову, повязала летний крестьянский платок и стала чувствовать ничего, ночью, конечно, поспала, а днем веселей была, чем всегда. И вот в 5 ч вечера нас вывели 7 чел. Я не помню их фамилий, но знаю, что семь человек мы вышли. Я была меньше всех, и меня поставили первую. Нас охраняли 14 немцев под конвоем, у меня кружилась голова, потому что на улице давно не была, я иду, шатаюсь и думаю – неужели я последний раз вижу родной поселок, где я стала счастливо жить, неужели я не дождусь конца войны, но они еще на дороге стаяли снимать одежду, у меня даже с головы платок сняли с волосами, я даже чуть не упала. У тети у одной галоши. Ведут, подталкивают оружием, кричат что-то. Я не видела никого из знакомых, только мне хорошо запомнилось, и это я никогда не забуду. Стоят две девочки, расфуфыренные, и улыбаются – рады. Я только подумала, когда-нибудь и вам это будет, а у самой от злости встало сердце. Я не могла этого перенести и только думала, хотя б поскорей, но улица была большая и вся заполнена немцами, жителями, крики, смех, и я выбросила записочку, которую еще написала в тюрьме, если разрешат, похороните меня в лесу в этом же платье. Офицер крикнул на солдата – поднять. Подвели нас на ул. Карла Маркса за погост, в окопы ихние. Поставили лицом к лесу. Я в последний раз помахала рукой, где жила, и перевернулась передом и хотела раздеваться, но мне сказали – не надо, только не немцы и я, распахнувшись в красном платье, стояла перед немцем, он на меня забалакал, перевернись, мол, задом, а я стою да стою и думаю, нет не умру. Не может быть этого, ведь я еще ничего не видела в жизни. Но тут читают приговор, как большим, а о чем этот приговор, я не слушала, а потом я только слышала: – айнц, цвай, – и больше ничего, и когда я образумилась, тоже не знаю, но слышу, кто-то идет, я притворилась, не дышу, а около меня кто-то дышал, он подошел, пристрелил его, и дыхание прекратилось, а потом подошел ко мне и начал разувать. Я стала не давать ему, сжала ноги, а потом сразу сообразила и обратилась в мертвую. Он ушел, я долго боялась подниматься, а потом осмелилась, думаю, смерть, так смерть. Я стала вылезать из могилы, а мне очень тяжело было, потому что я лежала головой в окоп, а ноги вверх, я захлебывалась, но не понимала, что я в лицо ранена, потому что у меня было рукам очень больно, а когда я поднялась и на меня ручьем полилось, я думала, что пот, а когда хватилась за лицо, нащупала одни клочки oт щеки, но я не испугалась, я взяла от пальто отодрала подкладку и завязала платком, потом скинула пальто и легла на убитых чтобы согреться, но меня трясти еще хуже стало, и тогда начала соображать, как мне ползти и куда, я посмотрела, где находится пост, пост недалеко от меня был, ах, думаю, убьют, убьют, поползу, и я в одном платье, разувши, поползла, ползти нужно было с километр полем, а там реку нужно переползти, у меня ноги опухли, руки опухли, ничего не действуют, но я все же боролась, хотя доползти бы до лесу. Когда я реку переползала, то лед был тонкий, и провалилась в реку, и все же добралась до лесу, и тут вскоре часовой ракету дал, но я была в лесу, он меня не заметил. Меня в лесу клонило очень в сон. Я от дерева к дереву, ничего не видела, лицо опухшее было, и рана близко была к глазу, и все глаза залиты кровью. Но я старалась, чтобы мне не уснуть и дойти до деревни. Но я все же с большими трудностями доползла до деревни и стала проситься ночевать, но меня никто не пускал, я замерзла, палец отморозила большой на ноге, а руки кое-как оттирала. Повязку на голове потеряла, рана стала колоть больно, не вижу, холодно, всюду разливы. Я переночевала в сарае, где рану спрятала под волосы, села в ящик и там была до утра и боролась со смертью. Наутро меня переодели в сухую одежду, меня сильно трясло, и просилась на печку, но я была страшна, вся в синяках, опухшая. Боялись меня пустить, потому что немцы могли нарваться, и они мне дали тифозную одежду, а другой у них не было, и я носила дальше.

Я шла 10 км без передышки и наконец дошла и думала, может, тут кто пустит погреться, но они не то что погреться, даже напиться не давали, потому что очень много было предателей, и они меня отгоняли от дома, ой, обидно мне было, я хотела спать, но меня толкали и отгоняли каждый от своего дома и говорили, куда ты пришла, ведь ты умрешь скоро, посмотри на себя, и тут же я увидела свое ранение в лицо и не выдержала, упала, я все время пила, но в домах жили и полицаи, я не заходила, я пила из лужи и ела снег. Вся мокрая была, лапти большие, так горько очень, обидно, ой, не знаю, как я только жива осталась. А потом я была в лесу и очутилась в партизанах, помню, что ко мне сестра старшая замужняя прибегала и очень плакала. В общем, раненую меня родные видели, потому что, где жила мать, немцев не было.

Меня взяли наши местные партизаны, начали делать операцию и сшили клоки на щеке, я была очень плохая, и операция была тяжелая, инструментов не было, по-живому зашивали, и я плохо себя чувствовала, но не кричала ничего, только смотрела и думала – теперь-то я не умру, все думали, что я умpy, а я думала – не умру и переборола это и стала чувствовать ничего, стала вставать, как вдруг на меня напал тиф, и я опять слегла, но тут подавно все думали, что теперь не выживу. Ко мне приходили спрашивали все необходимое для них, но мне очень трудно было говорить, но я старалась. Я знала, что может что случиться. Но они мне не давали задумываться о смерти, все уговаривали, да будет твое лицо исправное, не волнуйся, скоро опять пойдешь мстить им. Но я-тo и надеялась и не надеялась на жизнь, но они мне виду не показывали, что я плоха, температура, говорили, что 37, а на самом деле 40 с десятыми. Но я, конечно, думала, температура не высокая, авось и выживу. Так и вышло, а потом, когда мне говорили, что скоро с нами в бой пойдешь, а потом взяли и отправили меня на аэродром. Я так плакала, то я нужна была вам, а теперь вы и не хочете мне оставлять, и питание хорошее стало, а они отвечают, ты едешь на Большую землю, там тебе будет лучше. Но я этого не знала и не поняла, что за меня здесь будет заботиться советская власть, но меня здесь не бросили, одели, хорошую жизнь дали, и я теперь думаю: счастливо заживу в дальнейшей своей жизни. Но никогда не забуду и все время переживаю за свое лицо, какое оно было и какое оно стало, Это все сделали немецкие идиоты, я все время буду мстить им, никогда не прощу за свою жизнь, что они надо мной сделали

Цыганкова Мария Николаевна.

Ф. М-1. Оп. 53. Д. 14. Л. 45–55.

№ 201

ЧАЙКИНА Лиза патриотка