Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова Страница 119

комсомольскую работу, была пионервожатая в 4 кл. Мне очень приятно было быть преданной комсомолкой и выполнять комсомольское задание. Я этим гордилась, и тут началась для меня замечательная жизнь. Пионеры любили меня, я всегда старалась быть больше с ними. Они меня уважали, потому что я была ростом с них, потому что я всегда находилась с ними – и в школе в одной смене, и в кино коллективно, и перемены в школе всегда проводила, и когда шла по улице в школу, они всегда мне говорили: «Всегда готов», я им – будьте, ребята, готовы и они меня никогда не подводили, учились неплохо, большинство отличников было. И пионеры мои закончили 4 кл., а я 8 кл. Когда я окончила 8 кл., думала поступить учиться в техникум и иметь специальность и помогать родине учить своих сестер и братьев, но мои планы не выполнились, потому что на нашу страну напали немецкие изверги и я осталась ни при чем.

Когда изверги напали на нашу страну, в нашем поселке вскоре организовался комсомольский отряд самообороны, мы охраняли мосты, вообще мы охраняли весь свой поселок. Но немецкие палачи все же заняли наш поселок, и отряд самообороны ушел в лес, а я была оставлена на подпольную работу. В 1941 г. изверги пришли в наш поселок, я в это время была дома у тети, к нам прибегали 2 военнопленных, которые работали на немцев, они наставили на нас винтовки и начали кричать, где партизаны, накричались вволю, взяли все продукты у нас, которые мы собрали, чтоб бежать в лес, галоши сняли у тети с ног и начали пускать ракеты около домов, и тут же появились самолеты. Они очень довольны были, вот мы, мол, какие люди, но жители, как звери, выглядывали из домов и тряслись. Они подсмеивались над жителями, над старыми и малыми. Прошло немного времени, и немцы стали ходить по домам и проверять паспорта, и когда они пришли на крайнюю улицу, т. е. на нашу, и увидели партизан, которые только что зашли напиться, один партизан убежал, а другой спрятался за диван, и когда немцы пришли в дом и увидели бинокль, тут же остолбенели, а в это время партизан выстрелил и одного немца убил, а другого ранил, тогда немцы бросились бежать, и партизан убежал, пока они собрали всех своих немцев, но тут им зло было не на ком сорвать, они и начали издеваться над жителями, сожгли три улицы, вырезали одну семью, из которой тут был председатель по доказу. Они собрали всех немцев и жителей и стали перегонять жителей к комендатуре, они погнали нас не по мосту, а по воду и обувши, разуваться не давали, но тут были прямо утесы, дети кричали, крик, гвалт, старухи молились, и все говорили: ну, последние минуты дышим, нас убьют. Побыли около комендатуры часа 2, а потом расходитесь все, кто куда, несмотря на то что все жители были раздеты, разуты, немцы не дали ничего взять, все сожгли; они были рады, что он отпустил их свободно. Хорошие дома немцы сами заняли, а у плохих семьи 3–4 жили.

Когда они прибыли, то, чтобы показать, что они хорошие, выдали по 2 кг хлеба и полкилограмма соли, то голод был и жители ему поверили и думали, что он будет всегда давать. А оказалось наоборот. Вот один пример, пришла одна бабушка в комендатуру и говорит: «Пан, хлеба, гут, гут, матка, зитце». Она села, он дает ей сигару курить, она: нет, пан, у меня так голова болит, он ее заставил насильно курить, она выкурила эту сигару и стала пьяной, тогда он выгнал ее на улицу, надел противогаз и начал маршировать, а сам умирал со смеху. Немцы, которые видели это, тоже кричали: «Русс, русс». И когда другие приходили, он просто пускал поленом в них и выбрасывал вон. Haд ребятами, которым было 12, 13 лет, он их обучал и заставлял петь песни про русских, конечно, плохие. Но тут у меня появилась такая злоба на них, и я решила отомстить им за все.

Я связалась с партизанским отрядом и регулярно подавала сведения, но и девочки, которые хотели отомстить, они желали тоже выполнять боевые задания, а особенно, которая больше всего знала, это Каус Нина. Мы с ней часто ходили вместе в лес за листовками, за газетами, вообще чтобы распустить легенду, а им носили нужные сведения, например, сколько немцев, какое вооружение, где посты, где полицейские живут, а партизаны приходили и уничтожали их и уводили коров. Собрали деньги, облигации, одежду, питание, лекарство, я все передавала. Они нам выносили два раза благодарность. Все это проходило в 1942 г. А в начале 1943 г. немцы угнали комсомольцев и всю молодежь, забрали много подозрительных, у которых были дети – партизаны, или расстреливали, или угоняли в рабство, но большинство убивали. Я имела немецкий паспорт и писалась, что мне четырнадцать лет, и меня на работу не гоняли, а когда было много работы или сено убирать, или окопы рыть, то они всех выгоняли, и старых и малых, и приходилось рыть окопы и переносить очень тяжелое, они отдыхать не давали, а все подгоняют да кричат «рус, рус, работать», а сами подсмеиваются да песенки поют: война пришла, война гут, матка, дома двадцать тут. Но они своих паненок, которые работали у них и жили с ними, окопы рыть не посылали, а только говорили, вот, мол, хорошие паненки, а после, когда они им надоедали, то выгоняли их и набирали новых.

И вот в начале 1943 г. я была арестована, в феврале месяце 13. Я раскидывала листовки и не заметила, что девчонка, с которой я училась, видела меня, а она в это время дня два уже жила со следователем, и она пошла и заявила, чтобы меня арестовали, но еще не рассказывала ничего. Ко мне пришли на дом полиция и русский следователь с оружием и сказали: вы арестованы. Я отвечаю, за что, они молчат, говори, где списки партизанские. Я говорю, не знаю. Молчать, начали рыскать по квартире, обыск делать, собрались немцы, тетя плачет, я сижу под арестом, а они грозят тете, что и тебя, мол, заберем. Немцы кричат, партизан, партизан, начали плеваться, кулаками грозить. Меня повели, что дома делалось, я не знаю, а мать ничего не знала, потому что я жила у тети. Привели меня на допрос, начали спрашивать, в комнате были два русских следователя и один офицер, большой, рыжий, и девушка русская с ними работала, и стали спрашивать, сколько лет, какая семья, почему не у матери, а здесь, отец партизан? Я говорю – нет. И они начали перечислять партизанские отряды. И партизанский отряд Цыганкова, и говорят, это твой отец, я говорю, нет, ну все это хорошо, разговаривают, как с ребенком, и спрашивают, какая у тебя кличка была. Меня называли только цыганкой, а больше никаких, ну, хорошо, а знаешь ли ты, какие пушки бывают, знаю вот, мол, камарады возят на саночках, он засмеялся и говорит: ребенок ты еще, ну-ка глянь мне в глаза.

Я глянула. О ты, какая, у тебя и глаза черные, ничего не видно там, а до этого взяли меня и привязали к стулу. Ну, хорошо, дитя, ответите все и идите, я говорю, домой. Нет посидите денечка три, может, поумнеете, и тогда отпустим. Я пошла, за мной два полицая, вооруженные, и посадили меня в тюрьму. Просидела я там три дня, и меня вызывают на допрос, отвечайте. Я говорю: я ничего не знаю, как это так ты представляешься маленькой, ты скрываешь, что ты комсомолка, что ты работала, и начал все подробно читать мою характеристику. Немец затопал, закричал. Я была, как убитая, отвечай, партизанка. А я все думаю, кто это предал меня, кто это все рассказал о моей характеристике, знать, она заявляется, нарядная, на руке золотые часы, и улыбается. Следователь: «Ну, как теперь, вы скажете?» Я молчала. «Тогда раздевайтесь». Разделась, разулась. «Ложись». Легла на пол, только и видела, в углу