Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова Страница 102

Командир 325-й ночной бомбардировочной

авиационной Осовецкой Краснознаменной дивизии

полковник (Покоевой).

25 декабря 1944 года.

Ф. М-7. Оп. 2. Д. 833. Л. 1–4.

СТЕНОГРАММА

ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА – НАТАЛЬЯ ФЕДОРОВНА МЕКЛИН (Кравцова)

Родилась в 1922 году на Украине, в Полтавской области, г. Лубны. Отец и мать мои тогда учились, мама бросила учиться из-за меня – ушла с 4-го курса медицинского института. Папа тогда учился в театральном училище, и ему тоже не удалось его закончить. Первое время мы жили в Смело, потом переехали в Харьков, а после этого переехали в Киев. Вот здесь-то и началось мое сознательное детство. В Киеве я училась с 4-го по 10-й класс.

В 1938 году вступила в комсомол. В школе было много увлечений, но постоянного увлечения не было. Одно время увлекалась гимнастикой, одно время держала 2-е место по гимнастике в Киеве. Это было, когда я переходила в 9-й класс. В школу же я поступила в 1930 г. Начиная с 5-го класса и до 8-го каждое лето уезжала в пионерский лагерь, так что кругом меня было много друзей. Пионервожатые были очень хорошие, каждое задание их старались выполнить вовремя. Играли часто в военные игры. Различные местечки при играх называли своими именами, например, «Иркина тропинка», «Галочкин мост» и др. Интересно, что спустя несколько лет эти названия так и остались в нашей памяти.

В школе, как я уже сказала, увлекалась физкультурой, потом начала увлекаться стрельбой. При доме Красной Армии у нас была команда, был при ней тренер (сейчас он имеет мировые рекорды по пистолету). Научилась хорошо стрелять, получила Ворошиловский значок. У меня, помню, было много различных значков, жетончиков за разные соревнования.

В последние годы учебы в школе меня затащили как-то раз ребята на планерную площадку (из школьных друзей у меня были: Галя Афонина, Валя Алексеева – сейчас в Москве).

В школе был преподаватель физкультуры – Федор Иванович.

Он, можно сказать, повлиял на мою жизнь, заставил полюбить физкультуру, что, конечно, помогло мне в войне.

Планерная школа была при Дворце пионеров. Прошла теорию, а потом начала летать. Летала на маленькой высоте под Киевом. После этого пошла в аэроклуб. Это было, когда я уже училась в 10-м классе средней школы. Сначала думала, что меня не примут – я была маленькая, щупленькая, но меня приняли; летать мне удавалось хорошо. Из девушек меня допустили первую к полетам (девушек было всего несколько человек).

В школе я очень любила литературу, географию. Так как последние годы я увлекалась авиацией, то и решила по окончании десятилетки поступать в МАИ. Школу закончить пришлось с большими трудностями, так как приходилось учиться одновременно и в аэроклубе. Мама меня ругала. Я не знала, но она, оказывается, ездила в аэроклуб и просила, чтобы меня освободили от полетов, а когда я узнала, то поссорилась из-за этого с мамой.

В Москву (я) приехала в 1940 году и поступила в МАИ на факультет самолетостроения (прежде я послала документы и была зачислена как отличница). До этого я в Москве уже была – с экскурсией – в 1937 или 1938 году.

Первый курс проучилась неважно, не знаю, то ли я не привыкла житъ одна, то ли еще что повлияло. Школу я закончила на отлично. А в институте нет. Здесь я тоже состояла в стрелковом кружке. Потом началась война, и сразу же нас мобилизовали на оборонные работы. Там я встретила впервые Галю Докутович, Джунковскую Галю, Ступову, были также многие девушки из истребительного полка, например, Фролова.

Первый день войны. Помню, я как раз стирала белье (когда услышала выступление тов. Молотова). Состояние у меня было жуткое – все родные жили в Киеве, а его немцы бомбили. Побежала на телеграф и дала телеграмму, чтобы родные мне сообщили о себе. Из ответной телеграммы я узнала, что у них все в порядке. Через несколько дней поехали рыть окопы в Брянскую область, были в районе Жуковка, Столбцы. Помню, копали целый день, и так руки устали, что невозможно было даже натянуть на себя одеяло. Я там была больше всего из девушек с Ниной Урановой. Мы с ней спали на чердаке, каждую ночь летали самолеты на Москву. Как только летит самолет, Нина сразу же меня будит.

В последние дни пребывания на окопах мы видели, как горит Брянск. В Москву вернулись 1 августа. Как только сошли с вокзала, помню, сразу же набросились на мороженое. Прохожие на нас оборачивались, и по взглядам можно было догадаться, что нас принимали за каких-нибудь беженцев. Затем начался учебный год. Я, конечно, училась, но ходила по разным пунктам, все собиралась на фронт. Затем началась эвакуация. Институт переезжал в Алма-Ату. Я твердо решила, что не поеду. Решили быть дружинницами. Ходили в походы. Последний поход запомнился – это был последний поход, как уйти в армию. Это было как раз перед выходным и в выходной день. Проходили через брод, леса, луга в направлении Загорска. Ходили с компасом. В этот день в институте началась суматоха. Я, как уже сказала, решила не уезжать. Хотела идти в военкомат. В проходной института встретила Галю Докутович, она впопыхах, с набега сказала мне, что Раскова организует часть, посоветовала идти обратно в институт, брать рекомендацию и не медлить. Я так и сделала. Пошла в ЦК комсомола. Это было днем, как раз на следующий день нашего «знаменитого» похода, кажется, это было 12 октября. Нас (не помню точно) принял Розанов. Были девушки из университета, из МАИ. Здесь я познакомилась с Галей Джунковской, правда, еще раньше, на трудовом фронте мы видели друг друга. Потом нас Раскова собрала в Академии им. Жуковского, и там мы пробыли неделю и 17-го числа погрузились в эшелон и поехали в Энгельс, Сразу же был введен строгий военный режим. Одели нас в какую-то невозможную форму (может быть, это так казалось в то время – первые дни): сапоги, которые были здорово велики, большая шапка, фляга сбоку, пустая кобура – все это висит на нас. Помню, были большие очереди в столовую. Затем прошли мандатную комиссию, медицинскую. Всем очень хотелось летать. Галя Джунковская боялась, что ее не примут в летное отделение, так как она на одно ухо не слышала. Так она сделала так: прошла всех врачей, а к ушному подослала другую девушку и таким образом была принята. Мы хотели быть летчиками, но нас пока взяли в штурманы.

На приеме у Расковой она меня расспросила о семье, а у меня как раз в то время и отец и мать были на фронте, наша семья, таким образом, вся была на фронте. Зачислили меня штурманом. Раскова на меня произвела очень хорошее впечатление: очень симпатичная и умная женщина и хорошо говорила. Она спрашивала, кто что умеет делать. В школе, как уже говорила, была ворошиловским стрелком, но тут я не сказала об этом, боялась, что запишут в штурманы, а всем нам хотелось быть летчиками. Здесь я yжe знала Докутович Галю, Джунковскую, Фролову, потом знала еще несколько человек, но они были в других полках – у Расковой, в истребительном.

Расскажу, как мы пошли на вокзал. Помню, был мороз и очень скользко. Мы шли в больших сапогах и не по нас пошитых шинелях. Шли колонкой по четыре человека. На улице народа почти нет. Останавливаются старушки и причитают, крестя нас, называя голубчиками. На вокзале нас разместили по разным вагонам: вагон летчиков, вагон штурманов, вооруженцев.

Штурманский вагон был очень веселый. К нам приходили из других вагонов послушать наши «концерты». Ехали 9 дней, и каждый вечер устраивался конверт самодеятельности, пели, рассказывали, читали стихи. Галочка Джунковская пела, у нее хороший голос, Галя Докутович читала стихи, а также и Ракобольская; Женя Руднева рассказывала сказки. Голос у Жени тихий, приятный. Рассказывала медленно и плавно. В вагон к нам приходила Раскова поговорить, а также наша «мамочка» часто к нам приходила. Первое о ней впечатление – заботливая: везде она должна все сама сделать, всех называла дочками. В Энгельс мы приехали в самую дождливую погоду, самую грязь. И вот по этой грязи топали в общежитие. Здесь у нас