Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин Страница 94

Вот чудеса чудесатые!.. Разожрались, как боровы!.. Где это видно, чтоб у святых отцов морды шире плеч расплывались, а бока как у базарных торговок развисли?.. Седалища разъели, как курдюки у баранов!.. Телеса свои окормляете до небес!.. Пророка Даниила Бог спас от львов за его благочестие, а вас, за грехи ваши тяжкие, некому будет спасать!..»

При том, что в романе есть сюжет (даже несколько переплетённых сюжетов, один из которых – венерическая болезнь Грозного; другой – ограбление царя ночными грабителями и расследование того дела; имеются также и третий, и четвёртый), – текст Гиголашвили наполовину состоит из монологов Грозного.

Царь бесконечно рассуждает о, как нынче бы сказали, геополитике, а также о, назовём это, русской метафизике.

Читать, в целом, даже увлекательно.

Встречаются положительные оценки нашего народа: о том, что с русскими всё в порядке – живут, как живут, и не самой последней нацией на земле являются. Встречаются отрицательные: про то, что Московия груба, грязна, глумлива.

Какое-то время эти точки зрения почти соблюдают равноправный баланс.

Но в конце концов оглушительный авторский критицизм берёт верх.

Дворянин Родион Биркин (реальное историческое лицо, русский, хоть и со звучащей на еврейский манер фамилией) жалуется:

«Что это, государь? Ежели росс встаёт с колен – то сразу на кого-нибудь наброситься должен? По-хорошему нельзя ли доказать, что мы – сила великая? А то мы с азартом побьём кого ни попадя, потом постоим-постоим – да и обратно повалимся в спячку. С печи – на бой, с боя – на печь! Не дело это, государь, а морочный путь!»

Жестокость, пошлость, подлость, глупость, прочая всякая гнусность (по Гиголашвили) безраздельно владеют нашей державой, удушая всё живое.

Молодая прачка Елена, с которой Грозный походя совокупился, как мы выясняем в эпилоге, умирает от сифилиса.

Прачка та – вроде как и есть символ чистой русской души. А с ней вот как.

Впрочем, Гиголашвили прямо на то не указывает: он же, говорю, профессор, а расшифровка заплетённых в сюжет метафор и вообще моралите – нынче у профессионалов не в чести. Он рисует картину, а вы уж сами догадывайтесь.

Я догадался.

Грозный – деспот, Россия – во тьме, Гиголашвили – немец.

Керуак Арсеньев

Олег Ермаков: «С той стороны дерева»[96]

Порой я всерьёз размышляю о причинах недостаточной удачи, сопровождающей работу того или иного писателя. Скажем, Олега Ермакова.

Когда я читал его (восхитительный, про афганскую войну) роман «Знак зверя», следом роман «Свирель вселенной» (о работе лесника), следом ещё два сборника малой военной прозы («Возвращение в Кандагар» и «Арифметика войны») – я раз за разом утверждался в своей уверенности, что предо мной – один из сильнейших русских писателей наших дней, находящийся в самом-самом первом ряду, где соразмерных ему мастеров – считаное количество. Если говорить о поколении Ермакова (рождённые в шестидесятые), то это: Водолазкин, Варламов, Алексей Иванов. Дальше – уже задумаешься; может быть, Павел Крусанов.

Однако Ермакова знают, пожалуй, меньше любого из перечисленных. Как так вышло?

Ермаков живёт в Смоленске. Там он наверняка главный писатель.

Родной город фигурирует во многих его книгах – любопытен, например, «смоленский» его роман «Радуга и вереск», где действие происходит попеременно в XVII веке и в современности.

Современный сюжет, признаюсь, мне показался в этом романе чуть ходульным, зато выяснилось, что историческая проза даётся Ермакову нисколько не хуже, чем тому же Алексею Иванову, или, скажем, Михаилу Гиголашвили, или Юрию Буйде. Дух захватывало – так он пишет войну.

Не потому что войну прошёл (её много кто прошёл на белом свете), а потому что – одарён.

Написавший 14 романов (я не все успел прочитать, но все неизменно покупаю) и десяток сборников рассказов, публиковавшийся во всех главных «толстяках», получивший несколько (впрочем, не самых громких) премий, переведённый на дюжину языков, – Ермаков, что называется, набрал веса достаточно, чтоб не просто иметь известность – я б, знаете, нисколько б не удивился, если Ермаков оказался бы в школьной программе. Он имеет и умеет всё, что для этого нужно.

И тем не менее, ответа на свой вопрос я так и не нашёл.

Безусловно, у Ермакова есть и, рискну сказать, «минусы» в прозе.

Например, он не слишком стремится быть «увлекательным».

Однако это, кажется, свойство не только его прозы, но и характера.

Вообще, мы не знакомы; что, к слову, странно – за четверть века в литературе я неизбежно сталкивался хоть раз практически со всеми значимыми писателями страны. Предположу, что Ермаков вообще не стремится к публичности. Не стремится «нравиться». Он любит писать – и, судя по объёмам им написанного, жизнь внутри текста устраивает его куда больше, чем жизнь вовне. В том числе – та часть жизни, что неизбежно уходит на попытки лично вывести свой текст (как дитя) в жизнь. Ермаков, предполагаю, не слишком в этом нуждается; но разве ж это «минус»?

Ещё у Ермакова всегда много, иной раз чересчур, персонажей. Его тексты густонаселены, а то и перенаселены. И все персонажи – разговаривают. (Некоторые, впрочем, исчезают, не попрощавшись.) Но и это может идти по разряду примет авторского стиля, а не, как мы предположили, недостатков.

То так, то эдак разглядывая в своём сознании «загадку Ермакова», я набрёл на очередной его роман под названием «С той стороны дерева».

Явно автобиографическая (хотя у героя другая фамилия, Шустов), книга эта – о том, как вчерашний школьник (и завтрашний солдат) уезжает с другом в Сибирь, на Байкал. Просторы отечества влекут его. Причём – холодные просторы; герой не любит юг. (Быть может, предчувствуя, что ему, посреди жары и зноя, придётся вскоре пережить.)

Книга написана от первого лица.

Зная о том, что главному герою предстоит затем служба в Афганистане, а после войны – работа лесником, а после работы в лесничестве – писательская будущность, я был особенно внимателен к тексту.

Удивительно, но Ермаков пишет словно бы из того своего возраста, состояния, тела. Отменный прозаик, здесь Ермаков словно бы смиряет свои наработанные навыки – они б помешали прозвучать чистому, юному голосу.

За всю книгу Ермаков ни разу так и не позволит себе, взрослому, вмешаться в книгу, расставить оценки, как-то подправить своего героя, дать понять читателю, что случится потом.

Эта книга также не старается быть увлекательной; повествование порой кружит на месте, как вода в раковине; юный герой бестолковится, меняет друзей и подружек, мечтает, ищет любви, работы, смысла, переезжает с места на место.

Он – бродяга.

Ермаков – это наш Джек Керуак (о влиянии которого