Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин Страница 92

Для наших, как правило, антисоветски настроенных либералов – любой роман о (реальных или мнимых) тяготах интеллигенции в СССР – это всегда роман «за них». Традиционно считая себя «узниками совести», они ведут свою генеалогию от советских времён, попадая, к слову, в очевидную ловушку: как те «узники» по итогам оказались неглубокими идеалистами, так и нынешние умом, знаете, не блещут. Как те, будучи уверенными, что спасают страну, приближали её гибель, так и нынешние, зачастую совершенно осмысленно, на ту же самую катастрофу и работают.

Об этом, впрочем, в романе Водолазкина ничего нет.

Есть о том, что мнемонист (человек с феноменальной памятью) Исидор Чагин становится по заданию КГБ стукачом, предаёт своих товарищей, свою любимую, а потом страдает целую жизнь.

Элементарная мысль, что стукач, работающий на КГБ, – ничем не лучше активиста, работающего на западные спецслужбы, прогрессистски настроенным читателям романа в голову не приходит.

В итоге роман «Чагин» был показательно и как бы в пику «новому тоталитаризму» вознесён прогрессивной критикой, и награждён (в 2023 году, в разгар войны) крупнейшей литературной премией «Большая книга». За всем этим стояла всё та же «антитоталитарная», хоть и молчаливая привластная околокультурная фронда. На всех, уточню, основаниях (как отличный текст!) его и хвалили рецензенты, и наградили – но мы ведь не про основания, а про сопутствующие внелитературные обстоятельства.

При этом и предыдущий роман Водолазкина – «Брисбен», вышедший в 2018 году, – явился к читателю замечательно вовремя. Формально он посвящён жизни музыканта Глеба Яновского. Попутно обратим внимание, что в обоих романах в качестве главного героя выступает человек, обладающий исключительным даром. Также в обоих романах фигурирует дневник главного героя, как бы составляющий экспозицию. Но при этом «Брисбен» содержал исключительно обидную сатиру на постмайданную украинскую государственность. Надо ли уточнять, что, получающий в России главные литературные и государственные премии практически за каждый свой роман, в случае «Брисбена» Водолазкин премиальным вниманием был обойдён?

Ну и нельзя не вспомнить, как вышедший в 2012 году великий, без дураков, и лучший роман Водолазкина «Лавр» (собравший в следующем, 2013-м, заслуженный премиальный урожай, взяв сразу и «Большую книгу», и «Ясную Поляну»), по сути, предвосхитил великий русский идеологический поворот, начавшийся годом позже, в связи с киевским майданом, крымскими событиями и началом донбасской войны.

Начавший писать прозу в те годы, когда другие с этим уже завязывают (первый роман у него вышел, когда ему было 45), – Водолазкин глубинно, умно резонирует с историей и эпохой.

Резонирует, повторяю, потому что не думает об этом и данного эффекта достичь не желает.

…а теперь вернёмся к «Чагину».

Роман – выдающийся; Водолазкин, пожалуй, обделён навыком писать недостаточно хорошо; во всём, что он делает, виден уровень.

Несмотря на то, что раз за разом Водолазкин ставит в центр повествования людей, так или иначе, особенных, – он, как мало кто в России, наследует традиции описания «маленького человека».

Потому что, в конце концов, все люди – «маленькие».

Традиция эта во многом петербуржская (а Водолазкин, родившийся в Киеве и многие годы живущий в северной столице, безусловный именно что петербуржец, и нисколько не ленинградец).

Следуя той традиции, Водолазкин описывает столкновение слабой людской природы с «медным всадником» государства.

И спасение человека видит – в раскаянии, которое счастья, может, и не дарует (его и не бывает), но надежду на посмертное отпущение грехов и малую толику прижизненной любви – даёт.

Даёт и несчастному Чагину, промучившемуся целую жизнь.

Преданные читатели Водолазкина (а он стал едва ли не самым читаемым в России писателем) часто говорят о необычайном и замечательном юморе, свойственном его романам.

В «Лавре» этого юмора, на счастье, я не припомню, а в «Брисбене» и особенно в «Чагине» автор не без удовольствия выстраивает комические ситуации, и вообще – шутит. В этом вроде бы тоже надо усмотреть известную петербуржскую, скажем, гоголевскую и достоевскую традицию, но вообще – юмор, наверное, основное, что меня смущает в последних книгах Водолазкина.

Юмор этот, по, должно быть, слишком строгом моём размышлении, кажется мне почти фельетонным, местами нарочитым, местами несколько, что ли, старообразным, всё время как бы обращающимся в анекдотец.

Всякий раз я с некоторым испугом подхожу к этим местам, понимая: ага, сейчас автор будет смешить. И криво улыбаюсь, потому что вроде так и положено: старается же человек.

Чаще всего мне нравится тот юмор, когда писатель и не пытается развеселить, когда смех заключён не в комизме ситуации, а в парадоксе бытия как такового.

Но уж если писатель смешит – я люблю юмор ледяной, безжалостный, и, пожалуй, молодой. В нём должна быть заключена исключительная энергия – как в любовной страсти. Юмор не может дребезжать, как старый чайник, подмигивать, мелко хихикать.

Но это, скрывать не стану, – исключительно личное.

Размышляя о феномене юмора в замечательных романах Водолазкина, я понял для себя, чего мне в книгах его не хватает.

Мне недостаёт там бешеных страстей, ярости, готовности к бешеной деятельности.

Водолазкин ведь умеет быть и жёстким, и жутким, и описывать по-настоящему страшные вещи – гибель души, богооставленность: ничего страшней этого нет.

Но в прозе своей Водолазкин (как и в жизни) никогда не повышает голоса. И то великое преодоление, которое раз за разом он описывает, – это преодоление, свершаемое страждущим духом.

Да, если мне чего-то в его книгах недостало – это исключительно мои проблемы.

Но то, что Водолазкин, в те дни и годы, когда шла война – при всём том, что он знал, за кем правота! – предпочёл смолчать о самой её сути и смысле (предпочитая тому интеллигентское заступничество за впавших в антивоенный раж коллег по перу), – это ведь тоже не только личная его поведенческая модель.

За позицией Водолазкина где-то, не столь очевидное, таится и то, что меня из раза в раз смущает в его прозе.

Водолазкин учит (и правильно учит!), что не надо поступаться совестью, не надо предавать, не надо идти на поводу у власти, и тем более не надо творить зло.

Но что, что тогда мне делать с этими смертями вокруг?

Пойти, как Чагин, певчим в храм? Спасать душу свою предгибельную? Да я ж не против, я ж не против.

Но со смертями – что делать? С ужасом и войною?

Почему-то у Пушкина, Гоголя и Достоевского на эти вопросы были чёткие, громкие, внятные ответы.

При том что каждый из них был точно не менее религиозен, чем глубокоуважаемый Евгений