Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов Страница 51

феноменологии воображения. Поскольку мы уже давно перестали воспринимать творчество как производство артефактов, то теперь всё чаще обращаемся к самому творческому процессу со всеми его составляющими и взаимосвязями. В результате постепенно начали создаваться некие тематические комплексы – например, Интерпретация, Эротизм, Умственная Морфология, Страх, Воображаемые Пространства, Грёзы и другие – открывающие игру «человеческих способов выражения во всех их формах» (Бретон)1. Эти комплексы, образующие благодаря коллективным усилиям трёхмерные объекты, разделены на некоторое число плоскостей, которые в каждой области соединяют и сопоставляют творческий процесс с аналитическими изысканиями, коллективными экспериментами и их документальным описанием, предполагая также постоянное внедрение новых подходов. Этот эволюционный сдвиг прежде всего свидетельствует о решающей роли коллективного творчества, обусловленного совместным выбором тематик – коллективного творчества, в котором проявляется тенденция к универсальному самовыражению. Наконец, что немаловажно, этот сдвиг отражает интернационализацию групповой деятельности как с точки зрения структуры (чешское и словацкое участие), так и в свете сотрудничества с французской группой.

Упомянутая сюрреалистическая феноменология воображения обладает в интеллектуальном и методологическом отношении определёнными достоинствами и недостатками. Она приводит к универсальному пониманию и выражению и в то же время вынуждает нас бороться с «профессиональной специализацией» (и порой с «компетентной вульгаризацией»), возникающей вследствие рационализаторского «разделения труда», которое сталкивает многих из нас с утвердившимися механизмами в применении выразительных средств. Кроме того, выхолощенная официальная сфера культуры и науки не приносит нам – из мало-мальски плодотворных, на наш взгляд, идей – ничего, что можно было бы взять за основу или как‑то развить, за исключением простейших, слишком давно закосневших сюрреалистических догматов. Поэтому если нам приходится рассчитывать на собственные силы, значит наши методы работы теряют весомую долю динамики, но с другой стороны, именно такие неблагоприятные условия должны способствовать утверждению перспектив и усилению проницательности.

Следовательно, мы вынуждены в корне пересмотреть идеологические, теоретические и методологические основы сюрреализма, сопоставив его с современной психосоциальной обстановкой. Особенно важно отделить от формирующих принципов этих основ определённый волюнтаризм революционной перспективы, который притупляет их критическую остроту. Если мы глубоко убеждены, что такие хрестоматийные лозунги, как триада «свобода, любовь и поэзия», требуют на сегодняшний день неотложного усовершенствования, значит, необходимо попытаться пересмотреть взаимоотношения между сознательными и бессознательными элементами человеческой натуры, которые проявляются в грёзах, в психическом автоматизме, в объективной случайности, и т. д., а также их действительную реакцию на новую структуру психосоциального контекста.

Распад ценностной системы атлантической цивилизации, внешне выраженный через формализацию психосоциальных функций, а внутренне – через разложение социальной и органической природы человека, – затронул весь классовый антагонизм. Соответственно, понятие революционной природы непременно претерпевает изменения и в психосоциальной сфере: оно становится более сложным и предъявляет больше требований к критической переоценке ценностей. Гораздо большее значение придаётся именно процессу переоценки, а не идеологической модели осуществлённого преобразования. Поэтому мы не хотим пускаться в далеко идущие рассуждения о перспективах. Мы лишь ограничимся осознанием того, что эпохе рационализма пришёл конец вовсе не из‑за нехватки рациональности, как полагают реформаторы-гуманисты, а из‑за неспособности рационалистических систем достичь диалектического синтеза сознательных и бессознательных функций, влияющих не только на духовные стороны человеческой жизни, но и на всю жизнедеятельность в целом.

Если в таких условиях мы будем готовы сформулировать такую концепцию перспективы, которая представляла бы собой нечто более продуктивное, чем приятное накопление артефактов, то это произойдёт лишь через постепенное раскрытие принципов сюррациональности, о которой, кстати, также с неким трагикомизмом свидетельствует нынешний упадок рационализма и его отход к пустой иррациональности. Эта едва уловимая сюррациональность и есть наша путеводная звезда.

1979

Чехословацкая сюрреалистическая группа: Карол Барон, Франтишек Дрийе, Вратислав Эффенбергер, Иржи Коубек, Альберт Маренчин, Эмила Медкова, Алена Надворникова, Мартин Штейскал, Ева Шванкмайерова, Ян Шванкмайер, Людвик Шваб

1980‑е

Когда волей случая…

Когда волей случая, ведущего нас за собой, мы можем очутиться на краю пропасти, и на дне этой пропасти оказываются смерть или безумие как состояния абсолютного покоя, или моральная деградация как жестокий приговор, тогда, по крайней мере, нужно заставить себя всерьёз поразмыслить, чтобы найти хоть какое‑то оправдание человеческому существованию; иначе угроза варварства, которую несёт с собой всякая война, не замедлит укрепиться в тех из нас, что сегодня в изумлении и почти в оцепенении наблюдают за происходящими событиями, но на сей раз с риском для жизни.

Перед лицом сокрушительной и беспощадной силы – войны – необходимо соблюдать точность в описании и скрупулёзность в интерпретации событий, нужно во сто крат увеличить усилия для этого; правильное понимание роли насилия и точная ориентация его перспективы должны преобладать во всём.

Перед лицом событий, происходящих сегодня в Аргентине, мы, сюрреалисты, пытаемся понять, почему существует насилие в истории, заложено ли это в человеческой природе, в её предназначении. Ведь тогда оно живёт в каждом из нас.

В двух строках не будем останавливаться на требованиях провозглашения суверенитета и других, чья законность не менее очевидна. Если же мы и правда собираемся высказать свои мысли, в полной уверенности в том, что империалистическая агрессия вынуждает к вооружённому конфликту, то пусть начнётся смертная война империализму. Да, война, но только если эта война послужит делу национального освобождения. Но война не только на Мальвинских островах – война с империалистическим капиталом, с его экспроприацией, а также война с международными «кредиторами», с немедленной отменой выплаты «долга».

И если вмешательство империализма будет продолжаться по всей стране, то тогда – война империализму на всех фронтах, а также против его вассалов. Но пусть эта война станет войной за возвращение рабочих мест, против безработицы и нищенских зарплат, войной за восстановление роли профсоюзов, за уничтожение цензуры во всех её проявлениях, за возвращение демократических свобод.

Да, война, но не забывая ни на минуту, что, если под пулями империализма погибают аргентинские солдаты, 30 марта выстрелы империалистического оружия убили аргентинского рабочего.

Итак, война, но погибшие в этом конфликте не должны стать ширмой для забвения тысячи живых мертвецов в «грязной войне».

И если ситуация, что привела к этой войне, существует во всех латиноамериканских странах, где правит империализм, то пусть начнётся война по всей Америке за её освобождение.

Да, война, но пусть она послужит тем, кто рискует своей жизнью, ведь им больше нечего терять, и тогда они возьмут в свои руки судьбы нации.

В остальном объявляем войну тем профессионалам сумятицы, которые пытаются навязать всеобщую «англофобию», отбрасывая то самое главное из английского искусства и философии, что действительно способствовало духовному освобождению и чьими наследниками мы являемся; ведь эта война не есть и не может