Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов Страница 49

Мы могли бы высказаться в духе Пифагора и заявить, что никогда не рано учиться мечтам и мыслям о немыслимом.

Или воображение обладает революционной силой, или его нет и в помине.

Или революция будет сюрреалистической, или её не будет вовсе4.

1974

Том Бёрнс, Люси Кэтлетт, Жан-Жак Джэк Добен, Роберт Дэй, Пол Гэрон, Роберт Грин, Луиз Хадсон, Джозеф Яблонски, Тимоти Р. Джонсон, Джослин Кослофски, Уэйн Крэл, Филип Ламантиа, Питер Мэнти, Дайан Мьюччи, Патрик Маллинз, Рональд Ли Папп, Дженет Паркер, Нэнси Питерс, Франклин Роузмонт, Пенелопа Роузмонт, Стивен Шварц, Ричард Уаара, Лоуренс Вайсберг

Манифест арабского сюрреалистического движения

Мы с омерзением выметаем прочь ошмётки выживания и убогие рациональные идеи, которыми забиты мусорные головы интеллектуалов.

1. Мы призываем и отдельных граждан, и народные массы дать волю инстинктам наперекор всем репрессивным мерам – в том числе и репрессивному «разуму» буржуазного строя.

2. Великие ценности правящего класса (родина, семья, религия, школы, казармы, церкви, мечети и прочая гниль) нас просто смешат. Мы радостно мочимся на их могилах.

3. Мы плюём на родину, желая, чтобы она захлебнулась в смертных испарениях. Мы сражаемся с самой идеей родины, поднимая её на смех. Признавать свою родину значит оскорблять всё человечество.

4. Мы круглые сутки занимаемся диверсионной деятельностью. Мы пробуждаем садистские желания, направленные против всего устоявшегося, не только потому, что мы не приемлем этот новый навязанный нам каменный век, но прежде всего потому, что именно благодаря диверсии мы открываем новые измерения.

5. Мы отравляем интеллектуальную атмосферу эликсиром воображения, чтобы поэт самореализовался через историческое преобразование поэзии:

а) из формы в материю,

б) из простых слов, висящих на бумажных вешалках, в вожделенную плоть воображения, которую мы будем поглощать до тех пор, пока не растворится всё, что отделяет грёзы от реальности. Сюрреализм – это не что иное, как воплощение сюрреального.

6. Благодаря нашим усилиям мечети и улицы сотрясает скандал, когда скрываемое до сих пор половое влечение возвращается к телу и вспыхивает при каждой встрече.

7. Мы вызволяем язык из тюрем и с бирж капиталистического смятения.

По всей очевидности, сегодняшний язык – вовсе не агитационный двигатель процесса социальной трансформации и не лексикон революционного воздействия, а всего лишь смиренный словарь защиты, втиснутый в чулан человеческого мозга с одной только целью: помочь человеку доказать своё беспрекословное подчинение законам нынешнего общества, то есть помочь ему в качестве адвоката на суде повседневной реальности (а вернее, угнетения). Сюрреализм беспощадно вмешивается в это жалкое действо, устраняя все препятствия на пути к «реальному функционированию мысли» (Андре Бретон).

Когда пишем мы, наша память изрыгает этот язык из старого мира. Это игра, в которой наши рты учатся воссоздавать язык в пучине революции.

* * *

Наш сюрреализм несёт в себе разрушение так называемой «арабской родины». В этом мире мазохистского выживания сюрреализм становится напористым, поэтическим стилем жизни. Он – запретное пламя пролетариата, захлестнувшее мятежную зарю и наконец открывшее нам глаза на революционное мгновение: рассвет рабочих советов, отражающий жизнь, которую особенно ценят дорогие нам люди.

Наш сюрреализм – как в искусстве, так и в жизни, – это перманентная революция, противостоящая миру эстетики и прочих отмерших категорий, это разрушение и свержение всех реакционных сил и запретов.

Диверсия неотделима от сюрреализма так же, как история неотделима от событий.

Марван Диб (Сирия), Абдул Кадер Эль Джанаби (Ирак), Фарак Эль Джуриди (Ливан), Фадис Абас Хади (Ирак), Фарид Лариби (Алжир), Гази Юнес (Ливан)

В первом же номере…

В первом же номере, вышедшем 5 ноября 1973 года, вскоре после четвёртой арабо-израильской войны, когда обе стороны хватались за остатки патриотизма, “Désir Libertaire” присоединился к декларации, которую составили арабы и израильтяне1 и которая была тогда единственным напоминанием о существовании пролетарского выхода из этого допотопного конфликта.

Поскольку, внимая призывам патриотов и восторженным возгласам поэтов, молодые люди из обоих лагерей с наивной удалью рвались в бой, поскольку они с упоением предъявляли своих мучеников старшим «тыловым крысам», мечтая занять места последних, поскольку всё это слишком напоминало войну 1914–1918 годов, пришло время воскресить в пику арабским писателям разрушительную истину дадаизма образца 1916 года и наименее литературную его часть, унаследованную сюрреалистами.

Кроме того, счистив налипшую по милости Ленина тактическую шелуху, нам пришлось вспомнить лозунги: «Превратим империалистическую войну в войну гражданскую!» и «Вся власть советам!».

Эта заново открытая историческая и литературная подрывная сила не могла не привести арабских литераторов в ярость. У них на глазах мы добрались до источника их выцветшего плагиата и сами по‑новому взглянули на произведения Жоржа Энена и довоенных египетских сюрреалистов, с которыми они не выдерживали никакого сравнения.

Привыкнув питаться окончательно разложившимися трупами европейской литературы, арабские писатели видят в сюрреализме лишь некий каталог причудливых картин, морг фантастических образов. С отеческим снисхождением, вполне соответствующим их писательскому положению, они упрекают нас в неоправданной (ибо старомодной) привязанности к первоначальному сюрреализму, к сюрреализму, не запятнанному мистицизмом, эстетством или партийным коммунизмом.

Некоторые из тех, кто не представляет себе никакой литературной деятельности без подчинения одной или нескольким идеологиям и кто способен заработать на хлеб, только служа писарем при одном или при нескольких правительствах, само собой, заклеймили нас, назвав наёмниками некоей державы. Пожалуй, в качестве ответа достаточно заметить, что наш журнал существует в основном за счёт утилизации литературных отходов, а также благодаря вынужденной поддержке родственников или родственников друзей и наконец благодаря эпизодической помощи тех людей, которым довелось воочию наблюдать за движением сюрреалистов.

Так перед нами обнаруживают своё истинное лицо все арабские писатели. Открытое письмо «к арабским поэтам», впоследствии опубликованное в многотиражном ливанском еженедельнике, должно было окончательно оборвать связь с этими людьми, равно как и со всеми, кому охота тягаться с ними на этом поприще.

В противовес поэзии сего ничтожного товарищества, воинствующей поэзии, в противовес поэтам-чиновникам, поэтам-мученикам и поэтам-мессиям “Désir Libertaire” объявил, что истинная поэзия – это личность, которая самовоплощается, что лишь поэзия будущего обернётся революцией, и вторая воплотит первую.

Выше мы писали, что для арабских поэтов – и художников – поэтическая деятельность немыслима без подчинения какой‑либо идеологии. Но последние из западных «художников» и «поэтов», у которых, в их бесповоротно индустриализованном, а значит, и разочарованном мире, не осталось достаточно будоражащих идеологий, теперь воспевают все несостоявшиеся революции в слаборазвитых странах, а также их идеологические и пусть слаборазвитые, зато экзотические разновидности. Они воспевают собственное прошлое – хотя и обновлённое, но совершенно