Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева Страница 9

Декабристы в Чите. Художник А. Моравов.

Кн. Трубецкой (опирается на лопату); бар. Розен (направо внизу, за книгой); Кюхельбекер (на переднем плане); кн. Волконский, А. Муравьев и кн. Оболенский (все направо вверху, за Трубецким); налево от Трубецкого: Бестужев, Якушкин, Лунин (повернулся спиной), Завалишин и за ним кн. Одоевский, Якубович (сидит на скамейке), Н. Муравьев (рукой отстраняет конвойного) и Борисов (налево за солдатом

Подробно описал переход и М.А. Бестужев: «Прекрасные картины природы, беспрестанно сменяющие одни других, новые лица, новая природа, новые звуки языка – тень свободы хотя для одних взоров»39. По этим и многим другим воспоминаниям видно, что «государственные преступники» были людьми, тонко чувствующими природу, умеющими видеть красоту земли.

Первое впечатление от Петровского Завода высказал, опять же в поздних воспоминаниях, И.В. Басаргин: «Петровский Завод, большое заселение с двумя тысячами жителей, с казенными зданиями для выработки чугуна, с плавильною, большим прудом и плотиною, деревянною церковью и двумя или тремястами изб, показалось нам после немноголюдной Читы чем-то огромным»40.

Мария Николаевна Волконская описала и природу в районе Петровского Завода и поделилась первыми впечатлениями от тюрьмы:

«Петровск не может похвастаться своей растительностью. Здесь хвойные деревья в огромном количестве. Несколько пород красивых кустарников, достаточно богатая флора, но все это значительно ниже производительности Нерчинска и Читы; так как мы окружены со всех сторон горами, климат здесь холодный и сырой»41.

Тюрьма же произвела на молодую женщину ошарашивающее впечатление. Своим родным она писала:

«Вы расстроились при виде острога Читинского, но если б вы могли представить себе Петровск, я думаю, что ваш отклик был бы душераздирающим»42. «Самым ужасным было отсутствие в камерах окон; у нас горел огонь целый день, что очень утомляло зрение»43.

Другие жены декабристов сообщали родным и знакомым о том, что тюрьма построена на болоте, в казематах сырость, печи топятся плохо. Узнав еще в Чите об отвратительных условиях их будущей жизни в Петровском, жены обратились с письмами к шефу жандармов, но результатов эти обращения не имели. Когда же их письма попали в Петербург и Москву к высокопоставленным родственникам, то в обществе узнали, что заключенные живут в «темных тюрьмах». Это вызвало возмущение. Н.И. Лорер писал: «…общественное мнение громко обвиняло правительство за бесчеловечное с нами обращение»44.

Интересно, что осужденных не так потрясли сырость и холод, как отсутствие окон, т. е. дневного света. Значит, кроме выполнения работы, нельзя было читать, писать письма, заниматься каким-либо личным делом. Такое отношение к людям, и так уже жестоко наказанным, было оскорбительным.

А.Х. Бенкендорф, услышав, что родственники «государственных преступников» возмущены таким содержанием осужденных в тюрьме, выразил свое недовольство коменданту С.Р. Лепарскому:

«В письмах от жен государственных преступников после перевода из Читы в Петровский Завод к родным и даже посторонним лицам содержатся, кажется, преувеличенные о дурном будто бы помещении их в сем остроге известия… Я счел долгом доложить о сем государю, который повелел просить нас, дабы внушили стоящим в ведомстве вашим женам государственных преступников, что им не следовало бы огорчать родителей своих и чужих родственников плачевным описанием участи, коей их мужья со своими соучастниками подвергнуты в наказание, ими заслуженное, коей нельзя переменить и к облегчению коей сделано уже все, к чему только августейшие чувствования человеколюбия, сострадания и снисхождения могли побудить монарха чадолюбивого, милосердного и правосудного. Что государь, получив рапорт о Петровском Заводе, сам повелел сделать светлые окна, что жены должны помнить убедительные пламенные просьбы, с которыми обращались ко мне»45.

Одно из писем М.Н. Волконской пришло к Е.К. Шаховской вместе с письмом А.Х. Бенкендорфа, тот уведомлял Шаховскую о «милостивом» решении царя, который якобы «по собственному побуждению беспредельного своего великодушия высочайше повелеть изволил, чтобы в остроге сделаны были светлые окна»46.

В 30-е годы в Москве, в дворцовых кабинетах, старались не слышать о жизни заключенных в Сибири или вовсе забывали о них. Стало быть, спасение утопающих стало делом рук самих утопающих. В условиях ссылки и каторги осужденные декабристы, которых Николай I посылал на явную гибель, не погибли, не одичали, наоборот, они жили и делали жизнь вокруг себя более удобной, осмысленной, интересной, насколько можно, но об этом порассуждаем еще не раз. А сейчас – об артели, которая помогла декабристам выжить и чувствовать себя людьми.

Как уже говорилось, начиная с Благодатского рудника, осужденные понимали, что выжить на каторге трудно, и образовали артель, которая на первых порах помогла не умереть от голода. В Читинском остроге уже был разработан артельный устав, создан артельный бюджет, где были расписаны все статьи расходов. Годовой пай был 500 рублей для тех декабристов, которым родственники пересылали деньги. Те, кто таких сумм не получал, отдавали в артель сколько могли или не вносили ничего. Артель сначала обеспечивала питанием, затем осужденные стали шить или покупать одежду, этим в основном занимались женщины. Некоторые мужчины научились ремонтировать или шить башмаки, другие изготавливали неплохую мебель. Такая форма участия каждого в совместной жизни, конечно, очень поддерживала настрой заключенных.

Декабристы и их жены добились того, чтобы в заключении никто не умер от голода, чтобы все имели одежду, но этого было мало. Жизнь всегда требует осмысленности, красоты, радости. Однако какая красота может быть в каземате? В Петровском Заводе женам было разрешено жить с мужьями в камерах, и первое, чем занялись здесь женщины, они стали облагораживать свое жилище. Мария Николаевна вспоминала: «Каждая из нас устроила свою тюрьму, по возможности, лучше; в нашем номере я обтянула стены шелковой материей (мои бывшие занавески, присланные из Петербурга). У меня было фортепиано, библиотека, два дивана, словом, было почти что нарядно»46.

Заметив, что камеры Волконских стали похожи на нормальный, человеческий дом, к ним в гости стали приходить друзья – декабристы, у которых камеры выглядели много хуже. Остались прекрасные, волнующие воспоминания о таких посещениях и у А.П. Беляева. «Иногда у Волконских устраивались чтения. Сергей Григорьевич занимал товарищей своими интересными рассказами: он говорил очень хорошо, многое видел на своем веку, многое знал, так как принадлежал к высшей аристократии, находился во время службы при государе… Жена его, обладавшая очень хорошим голосом и основательными музыкальными знаниями, услаждала всех своим пением и игрою на фортепиано. Много приятных минут доставляла княгиня Волконская обитателям тюрьмы»47.

Можно представить себе длинный тюремный коридор с дверьми камер – и звуки рояля, и мелодичный женский голос.

О разнообразных интересах семьи Волконских можно немало узнать из переписки – 25 декабря 1831 года