Ученый, зодчий, каменщик (Ю. П. Спегальский) - Валентин Александрович Булкин Страница 9

для ученого достоверным источником для реконструкции нескольких десяткой печей. Им была определена «архитектура изразцовых печей Пскова XVII века» (это ведь были настоящие архитектурные сооружения!) и их варианты, выявлены основные композиции на изразцах, характер их сочетания. Упоминаемое в письме «механическое дело» — по существу труд, венчающий огромную исследовательскую работу.

Изразцовая орнаментальная печь XVII в. Реконструкция Ю. П. Спегальского.

Стремление связать рисунки одной из частей интерьера (печи) с осмыслением характера интерьера псковского жилого дома XVII века в целом привело исследователя к переходу от рисования печек к рисованию интерьеров. Чтобы более наглядно представить псковские печи в интерьере, как бы увидеть их в пространстве, Ю. П. Спегальский вырезает деревянные формы и из гипса отливает все необходимые типы печных изразцов — «зеркальные», «городки», «ножки». Раскрашивает их. Теперь псковская изразцовая печь XVII века, «собранная» им ранее только в графической реконструкции, стоит в натуральную величину, занимая солидную часть его комнаты в Ленинграде на улице Софьи Перовской. Добавим, что остальное пространство этой очень скромной по площади комнаты занимали сделанные и расписанные самим Юрием Павловичем стол и сундук; на окнах видим расписанные им занавески-шторы. Стремление окружить себя вещами, связанными с Псковом, его культурой и историей, — характерная черта Спегальского. Это не оригинальничанье (не так уж много людей бывало у него в доме и видело эти вещи), а внутренняя потребность, такая же необходимость, как и частые поездки в Псков. Порой радостные, порой огорчительные — когда он видел в чем-то нерадивое отношение к псковским памятникам. Радовался, когда что-то привозил из Пскова. «Привезли мы из Пскова грибов, брусники, меду и прочих съедобных вещей, а я там обулся и оделся. Теперь у меня псковские туфли, псковские ботинки, псковские свитера», — как мальчишка, хвастает он в письме к знакомым. Словно бы грибов, брусники и меду нельзя было приобрести в другом месте...

Работа в Институте археологии раздвинула хронологические и территориальные рамки творческих интересов Юрия Павловича. Он принимает участие в ряде археологических экспедиций: в 1959 году — в раскопках древнерусского городища XII—XIII веков на Волыни, погибшего во время нашествия Батыя, в исследовании памятников архитектуры Западной Украины. Однако научную тему, над которой Юрий Павлович начал работать в ЛОИА, — «Деревянные жилища Северо-Западной Руси IX—XIII вв.» можно выделить особо. В чем же виделась ее необычность?

Раскопки в крупнейших древних городских центрах Северо-Западной Руси — Старой Ладоге, Новгороде, а также в Торопце — велись в течение многих лет. Археологи накопили огромный материал, причем научную ценность представляли не только археологические коллекции — вещи из различных металлов, стекла, глины. Природные условия северного края, влажность и кислотность грунта и культурного слоя в этих древних городских центрах способствовали великолепной сохранности строительных остатков. Фрагменты жилых и хозяйственных построек, детали входов, полов, крыш — все это тщательно фиксировали археологи. Им приходилось «распутывать» — расчленять многие строительные горизонты в раскопе: удалось по глубине залегания сооружений и вещам, обнаруженным в них, датировать эти строительные горизонты. Однако только историк архитектуры мог, опираясь на обнаруженные археологами строительные остатки, вернуть из небытия давно разрушенные и погибшие сооружения. Нужно было особое чутье архитектора, который бы увидел за отдельными бревнами и настилами возвышавшиеся некогда комплексы построек, смог восстановить их облик, дать графическую реконструкцию усадеб — своеобразных составных «кубиков» древней городской застройки. Вот она, источниковедческая база исследования, — сотни остатков жилищ IX—XIII столетий, причем все они имеют разную сохранность.

Фрагмент изразцовой печи в «доме Печенко».

Здесь было над чем задуматься. Существовал уже известный путь (по отдельным городам остатки домостроительства являлись предметом исследования): описание комплексов, их предположительный словесный портрет, сравнение с теми материалами, которые известны, и, наконец, выводы. Однако Юрий Павлович упорно искал такой ключ к решению проблемы, который должен был стать и новым подходом. В мучительных поисках складывались основные методологические принципы исследования: характеристику древнего жилища необходимо давать по строго ограниченным хронологическим периодам; в основу характеристики жилищ в тот или иной период положить самый яркий, а главное — наиболее достоверный материал, наиболее полно сохранившиеся жилищно-хозяйственные комплексы.

Начиналась трудоемкая и кропотливая работа — просмотр сотен чертежей и фотографий, отбор наиболее достоверного материала и фиксирование всех тех деталей, которые могли пригодиться при графических реконструкциях.

Речь шла об истории развития жилой деревянной архитектуры на протяжении более чем трех столетий. Сама мысль о развитии того или иного историко-культурного явления представляется вполне закономерной, но в данном случае важно было выявить конкретные элементы динамики. В развитии памятника архитектуры эти элементы могли быть планировочные и конструктивные или их сочетание, а также функциональные. Чтобы осуществить такое исследование, нужно было переосмыслить сложившуюся методологию изучения древнерусского жилища. Необходимо было отказаться от «удобной» теории, что жилище — наиболее консервативный элемент материальной культуры народа, а раз так, то русское жилище домонгольской эпохи мало изменилось к XIX веку.

Существовала и другая опасность. Оказавшись в плену мнимой консервативности, археологи искали ближайшие аналоги древнерусским жилищам в богатейшем этнографическом материале — среди стоящих до сих пор дворовых крестьянских комплексов Русского Севера.

Ю. П. Спегальский блестяще освободился и из этого «плена». Уже первые доклады по разрабатываемой им теме о древнем жилище Северо-Западной Руси содержали посылки такой новизны, что вызывали недоумение у ученых. А удивить ведущих специалистов — докторов исторических наук М. К. Каргера, И. И. Ляпушкина, П. А. Раппопорта, члена-корреспондента АН СССР П. Н. Третьякова, надо сказать, было нелегко.

Разбирая причины коренных ошибок в изучении древнерусских жилищ, Ю. П. Спегальский писал: «Обыкновение основывать реконструкцию древних русских жилищ на весьма поздних образцах, представляемых этнографией, получило в наше время широкое распространение. Этот соблазнительный своей легкостью метод властно сковывает мысли исследователя. Уподобляя древние строения крестьянским постройкам XIX—XX вв., археологи отвлекаются от глубокого анализа памятников и всестороннего сопоставления первоисточников, которые становятся в этом случае лишь помехой для исследователя, наперед уже знающего, какие он сделает выводы».

Ю. П. Спегальский нашел свой метод: поиски среди археологического материала основных конструктивных элементов, функциональное объяснение всем элементам здания и конструктивным приемам, гипотетическая объемно-пространственная реконструкция жилищ и жилищно-хозяйственных комплексов. Результат — неожиданный, непредвиденный: в рубленые бревенчатые конструкции, которые нашли археологи, были внесены элементы, изменившие не только их внешний, но и внутренний облик. Яркая, оригинальная, а в ряде моментов и дискуссионная работа была закончена в 1968 году, но выхода в свет книги «Жилище Северо-Западной Руси IX—XIII вв.» автору уже не суждено было дождаться.

Монография вышла в