Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова Страница 77

Так я отстала от своего института и до сих пор не знаю, какова его дальнейшая судьба, судьба тех сотен детей и сотрудников, вместе с которыми мы переживали первые годы войны.

Я же оказалась в госпитале, переполненном ранеными. Во всех коридорах стояли койки и носилки с пострадавшими, раздавались стоны, и в палате я была одна среди взрослых мужчин с перевязанными головами, руками…

Но самое страшное – снова начались бомбежки, и никто уже никуда не укрывался. Здесь же я услышала, что весь институт погиб во время эвакуации, якобы в теплоход попала бомба и был пожар. Но правда ли это? Может быть, этого и не случилось, и кто-то из сотрудников мог бы продолжить мой рассказ, поведать много волнующего о судьбе этих детей.

Когда я поправилась, то попала в детдом, который тоже часто переезжал с места на место, попадал под бомбежки, часто снаряды рвались буквально в нескольких шагах.

Помню, детдом обосновался в небольшом здании в каком-то тихом местечке, но однажды вдруг пришли немцы. Было очень страшно, когда они вошли к нам в корпус в своей военной форме. Они внимательно осмотрели всех и расположились тут же во дворе со своей кухней. Когда начались бомбежки, они прятались в нашем здании. А однажды они внимательно осмотрели нас и отобрали еврейских детей. Их увезли куда-то. А в памяти остался разговор о том, что им чем-то намазали губы и они погибли.

В один день десятки, а может быть, сотни самолетов пролетели над нашим домом, а на следующий день немцы оставили наш городок.

В дальнейшем несколько детдомов, в том числе и наш, были слиты в один большой на реке Кубань в станице Казанской. Здесь была большая территория, много корпусов. Здесь я окончила первый класс. Где мои родные, я не знала, они тоже не знали, где я, но вели поиски.

Папа, когда вернулся на родину, попал в Краснодар (здесь он должен был получить направление на работу) и решил на всякий случай зайти в картотеку всего Краснодарского края.

У меня сохранилось письмо, в котором он описывал маме эти волнующие минуты, когда он листал карточки: Сазонова Зина, Сазонова Лена, и когда он вдруг увидел, что все данные совпадают с данными его дочери, слезы закапали на документы.

В тот же день он приехал ко мне, и состоялась наша очень радостная встреча. Это была осень 1944 года. Мне уже было десять лет. Около четырех лет мы не виделись, и это для нас был очень большой и тяжелый срок.

Сейчас же, когда я читаю, что люди находят друг друга через двадцать лет, я их так понимаю и со страхом думаю, что и со мной могло случиться такое, что я не нашла бы до сих пор своих родных и тоже вела бы поиски.

На следующий день весь детдом провожал меня, многие плакали, вспоминая своих мам и пап. Большинство детей тоже были потеряны.

Так окончился для меня самый тяжелый период в моей жизни. Вскоре я встретилась с мамой и сестренкой.

С 1944 года мы живем в г. Керчи.

7 марта 1961 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 66. л. 68–70.

Сазонова З., г. Керчь

№ 139. Разве это забудешь?

Здравствуйте, дорогая редакция «Комсомольской правды», это пишет вам рабочий их города Горького. Я работаю на машиностроительном заводе формовщиком. Родился я в Смоленской области в Сафоновском районе. У меня есть двоюродная сестра, то есть сестра моей мамы, вот у нее есть дочь Галя или Светлана, точно никак не вспомню.

Мне тогда было 7 лет, еще был брат Коля, он был в детдоме Беднодемьяновска, это недалеко от Пензы. Шла война, кажется, первый год. Немного вспоминаю, что немцы к нам вступили в начале осени, а вначале лета, мы как-то раз сидели дома, мама, я и брат. И вот сидели мы вчетвером дома, как сейчас помню, и пришла к нам какая-то тетя, наверное, мама ее знала. Пришла и тихо говорит, хотите видеть своего отца, вот прочтите и все поймете. Какая была радость! Но восторгаться и радоваться нельзя было, потому что в соседней квартире были фашисты и могли нагрянуть в любую минуту. И так было и радостно, и нерадостно, все кругом было разрушено, кругом шныряли зеленые мундиры с завернутыми до самых локтей рукавами.

Вот стемнело, и мама привела папу. Так папа сидел день, два, скрывался от местных полицаев, потому что они всех и все знали. А потом мы уехали в деревню Леоново. Отец ушел в лес, а мы остались вчетвером у двух папиных сестер. Потом немцы стали отступать. Я как раз вышел на улицу и увидел, что немцы собирают людей с другого конца деревни и гонят. Собрали нас в один овраг напротив мельницы, и мы там стояли целый день. А дело было в феврале. Потом нас вечером повели к летней постройке, шалашу и оставили всех женщин и детей на всю ночь. А наутро нас всех подняли и повели на расстрел. Мы, конечно, сначала не знали, нам сказали, что отведут в другую деревню.

Сначала вели нас правильно, но потом свернули с дороги и поставили нас на опушке леса в одну линейку. Напротив поставили два пулемета, две лошади, запряженные в сани, и на лошадях два пулемета. А потом приехал их офицер, что-то сказал, и четверо немцев стали брать людей кучками, человек по двадцать, отводить в сторону и расстреливать.

Когда очередь дошла до нас, я стоял вместе с мамой и сестрой, а маленького братика мама держала на руках. Потом я услышал, как начали стрелять, и упал без сознания. Когда очнулся, немцев уже не было. Нас тогда встало семь человек, две женщины, девочка, мальчик, девушка лет двадцати, я и мой брат двоюродный.

Мы все встали и пошли в лес подальше от этого места. Сели мы с братом под елку на кучу хвороста и уснули, а те пять человек под другим деревом. Когда я проснулся, то этих пяти человек уже не было. Но мы заблудились в лесу и вышли лишь на седьмые сутки, не шли, а ползли, и я обморозил себе руки.

И как раз вышли на ту деревню, что была рядом, ту, в которую нас хотели вести немцы. Все подробности в письме не опишешь. Это все