Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин Страница 74

плохих, нет, очень даже профессиональных, другое дело, что уровня Рождественского или Светланова из них никто так и не достиг. Те были личности, причем большого масштаба, со всеми своими недостатками, но личности. А эти – просто хорошие дирижеры. Не зря же остроумцу Хайкину приписывали в театре фразу: «Ну, Борис Эммануилович! Вы теперь после ухода Мелика самый маститый и самый большой дирижер здесь!» – «Что за радость быть первым среди говна!»[53]

Глава пятая

Грудь в кустах, а голова в крестах. Как их награждали

Пир во время чумы – Что стоит в сметане? – «Эликсир веселья» в голодной Москве – «Продайте батончик хлеба!» – Солисты его императорского величества – Золотые часы от государя и первое звание от Луначарского – Перстень Бориса Годунова – А есть-то хочется! – Гастроли как подарок – «Плисецкие миллионы» – Народные артисты СССР и их привилегии – Порочная система награждений – Кому-то бублик, а кому-то дырка – Орден как спасение – Стукачи в Большом театре – «Узнаю я их по голосам, звонких повелителей мгновенья» – Апельсин и Лепешинская, жена генерала Райхмана – «Москвич» от Сталина – Почетный легион для Плисецкой – Вступи в партию и получишь звание – Сталинские премии – Замены и вводы – Алкоголь и опера – Плясуны с пружинами в туфлях – «Светлый ручей» – «Тихий Дон» – «Леди Макбет Мценского уезда» – Еще один Дзержинский

Если б я служил во МХАТе,

Я б не думал о зарплате,

Я б давно народным был,

Я бы орден получил…

Сергей Михалков

Как известно, непомерные тяготы Великой Отечественной войны тяжелейшим грузом легли на плечи населения городов и сел, сделав скудной и бедной и без того неприхотливую жизнь простого советского человека. Люди недоедали, а в Ленинграде, где сотни тысяч, включая детей и стариков, умирали от голода, было отмечено более тысячи случаев людоедства. Не до жиру, быть бы живу – пословица эта в лучшей степени оправдала себя именно в военное время. А как питались в те годы звездные солисты Большого театра? Неплохо, и это еще мягко сказано. Кухня гостиницы «Националь»[54] на Моховой улице работала всю войну без перебоев, а в ее ресторане, открытом для избранных, собирались удивительные компании народных артистов и орденоносцев. 23 октября 1942 года мать арфистки Веры Дуловой записала в дневнике историю о том, как группа певцов Большого театра вкусно и сытно питается. Поведал ее артист балета Большого театра начала ХХ века Федор Остроградский, который «очень образно рассказывал, как они два раза в месяц, “когда очень хочется пожрать” (его слова), утешаются, ублажая свой аппетит в ресторане “Националь”. Их компания: Нежданова, Голованов, Катульская, Обухова, Ханаев, Собинова и еще кто-то, не помню. В одном из кабинетов сервирован стол – как следует, с фигурно уложенными накрахмаленными салфетками и т. д. Дамы одеты по-вечернему… мужчины также. Обед начинается с закуски: икра со свежими огурцами, семга, лососина и другие закуски. Вина какие хочешь, затем обед. Борщ красный с ватрушками. Сметана такая, что ложка стоит, причем сотейник большой, и можете, не стесняясь, положить хоть целую ложку; сметана так густа, что сначала лежит горкой на горячем борще и постепенно тает, достигая краев… Затем шла рыба с соусом, птица – дичь. Салаты нескольких сортов и сладкое, запеченные фрукты в соусе, в чашках, и все облито малиновым сиропом».

Кроме как пиром во время чумы все эти застолья не назовешь, по всей стране действовала карточная система – и в Москве (где ели котлеты из собачьего мяса), и в других городах. Попроще кормили в ресторане «Арагви» на улице Горького, но опять же не всех: консерваторскую профессуру, артистов фронтовых бригад. Вот, например, как питались остальные артисты Большого театра, получавшие более чем скромный обед. «Я никогда больше не слышал такого выражения, как “размножать суп”. Один обед выдавался на руки из столовой, и мы с женой добавляли кипяток в тарелку супа, чтобы всей семье в четыре человека хватило бы по тарелке», – свидетельствовал Анатолий Орфенов. Он в 1942 году пел в филиале театра на Большой Дмитровке, основное здание было закрыто. Участники спектаклей с нетерпением ждали, когда им принесут по бутерброду. Обстановка была фронтовой – военную тревогу объявляли по пять раз на день, но по вечерам в затемненном филиале загорались люстры, открывался буфет для публики, среди которой встречалось немало военных.

Суламифь Мессерер вернулась в прифронтовую Москву из куйбышевской эвакуации поздней осенью 1941 года для участия в балете «Дон Кихот». Директор филиала Михаил Габович выхлопотал для артистов особый паек, названный ими «эликсиром веселья»: полбуханки хлеба в день и почему-то бутылку вина на неделю. «Трапезы наши, – вспоминала балерина, – становились в определенном смысле библейскими: вкушали хлеб, макая его в вино. Захмелеешь чуток и, глядишь, уже сыт. Можно идти танцевать на пуантах. Не знаю, страдал ли баланс, но легкость ощущалась необыкновенная. Новая методология в балете, о которой теоретики почему-то до сих пор молчат». И при таком рационе артисты еще умудрялись выступать на сцене.

А возвратившийся в 1943 году в Москву Кирилл Кондрашин не мог достать себе еды. Хотя немцев от Москвы отогнали, но с продуктами оставались большие трудности. Деньги были, а хлеб на них не купишь, Кондрашин стоял у Филипповской булочной на Тверской (тогда улица Горького) и просил продать ему хотя бы кусочек, прячась от знакомых музыкантов. А дома у него хранилось масло, купленное за проданный на барахолке шерстяной костюм. Масло некуда было намазать, голодный дирижер вынужден был уплетать его без хлеба, до тошноты. Карточек у него тоже не было, поскольку в Москве его сразу не прописали.

Спас Кирилла Кондрашина чужой пропуск в «Арагви», который принадлежал Пантелеймону Норцову, солисту Большого театра и лауреату Сталинской премии. Как пишет Кондрашин, Норцов «имел и литер, и закрытое снабжение, и закрытый распределитель Большого театра, – а ему полагался еще и пропуск». Литерные обеды с мясом предназначались только самым выдающимся деятелям культуры и солистам Большого театра. Добрый Норцов отдал Кондрашину свой пропуск в «Арагви»: «С трех часов там организовывалась очередь. Во главе ее всегда вставали Александр Федорович Гедике и Александр Борисович Гольденвейзер. Они приходили в полтретьего, чтобы попасть в первую смену, и там давали за 30 или 50 копеек обед из четырех блюд». Профессор консерватории Гольденвейзер подходил к столам и собирал в жестяную коробку кости от селедки для своих тринадцати и многих чужих бродячих котов. Из коробки тек рассол, но он все равно запихивал ее в