Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 73

Однако постепенно тон его очерков меняется. Читатель узнает, что нет в Сибири помещиков, как в европейской части России, но зато большинство населения – зажиточные крестьяне-кулаки. Подробно описан сытный быт крестьян, ухоженность их домов, чистота горниц, убранство домов, богатых перинами, несчетными подушками и расписными покрывалами на кроватях, обычай разрисовывать двери, потолки и наличники окон изнутри. Это – другая народная культура, отличная от средней полосы в России. Удивил Чехова обычай сибиряков пить чай дорогих китайских и индийских сортов. Южанину Чехову непонятен медлительный темперамент сибиряков. Его основательность и любовь к добротности он оценивает как неумение энергично подстраиваться под сиюминутные требования действительности. С недоумением Чехов отмечает, что на протяжении тысяч километров по Сибири он встречал незапертые дома, неохраняемые коляски, ибо в Сибири не крадут. И это несмотря на то, что опасаться можно хотя бы беглых каторжан. Утерянный в дороге кошелек привезут на станцию и вернут владельцу. Чехов удивлялся сострадательности, с какой относятся в крестьянской семье к слабоумному: «Народ добрый, ласковый». Нелестно отозвался Чехов о сибирских женщинах: «Женщина здесь так же скучна, как и сибирская погода; она не колоритна, холодна, не умеет одеваться, не поет, не смеется, не миловидна и, как выразился один старожил в разговоре со мной, жестка на ощупь».

Познакомившись с сибирскими реками, Чехов стал скромнее оценивать среднерусские реки. Так, например, Волгу он теперь называет скромной грустной красавицей. Зато «широкий Енисей» со «страшной» быстротой мчится в «суровый» Ледовитый океан. Сибирскую тайгу Чехов называет «зеленым чудовищем». В конце концов Чехов приходит к выводу: «„Человек есть царь природы“ нигде не звучит так робко и фальшиво как здесь». Девятый, последний материал написан Чеховым на оптимистической ноте. За два с половиной месяца он наконец проникся пониманием здешней природы и человека. Раздражение уходит, оторопелость отступает.

У Чехова как будто открываются глаза, и он мудреет на глазах у читателей. Зарисовка о кузнеце написана с уважением и удивлением перед мастеровым человеком. Если в первых репортажах автор рисует забитого, безмозгло-послушного сибиряка, здоровущего человека-механизм без мозгов. То в последней зарисовке Чехов любуется артистически владеющим своим ремеслом кузнецом, пишет о талантах сибиряков, умеющих не только дело делать, но и сыграть на публику, тонко пошутить. В описаниях Чехова проскальзывает сопричастность с народом, среди которого автор пережил столько испытаний.

Чехов отправлялся в поездку рафинированным горожанином, изысканным интеллигентом, а вобрав в себя впечатления пути, пережив столько тягот, он почувствовал себя частицей народа большого, сильного и спокойного в своем осознании силы и достоинства. «Сила и очарование тайги не в деревьях-гигантах и гробовой тишине, а в бесконечности этих богатств и людей их оберегающих», – приходит к выводу Чехов. Пожалуй, ради одного этого стоило отправляться в столь дальнюю поездку. Она заставила прийти писателя к тем выводам, к каким настойчиво Чехова вел Суворин. Поездка в Сибирь и на Сахалин еще больше сблизила издателя и писателя.

37. Остров Сахалин

Наконец Чехов прибывает на остров Сахалин, достигнута цель его долгого и трудного путешествия. Сахалин означает по-маньчжурски «скалы черной реки», или «остров черной реки». По пути на Сахалин остановились у мыса Джаоре. На самом мысу, на горе, стоит одиноко избушка, в которой живет морской офицер г. Б., ставящий знаки на фарватере и имеющий надзор за ними, а за избушкой непроходимая дремучая тайга. Командир послал г. Б. свежего мяса; Чехов, жаждущий новых знакомств и впечатлений, воспользовался этим случаем и поплыл вместе с матросом на шлюпке к мысу. Но какой ужас! Пока они взбирались на гору и подходили к избе, их окружили тучи комаров, буквально тучи, было темно от них, лицо и руки жгло, и не было возможности защищаться. «Я думаю, что если здесь остаться ночевать под открытым небом, не окружив себя кострами, то можно погибнуть или, по меньшей мере, сойти с ума», – писал Чехов.

Хоть Сахалин на карте выглядит маленьким островом, но на самом деле, как писал Чехов, он вдвое больше Греции и в полтора раза больше Дании. И вот первые впечатления Чехова от самого острова Сахалин. В общем-то оказались они далеко не такими трагическими и гнетущими, как он ожидал. Но, как честный человек и художник, он не усиливает негатива, а описывает все как есть: «Две версты от пристани до Александровского поста я ехал по превосходному шоссе. В сравнении с сибирскими дорогами это чистенькое, гладкое шоссе, с канавами и фонарями, кажется просто роскошью. Рядом с ним проложена рельсовая дорога. Но природа по пути поражает своею бедностью… Ни сосны, ни дуба, ни клена – одна только лиственница, тощая, жалкая, точно огрызенная…»

Александровский пост, или Александровск, представлял собой небольшой благообразный городок сибирского типа, тысячи на три жителей. В нем ни одной каменной постройки, а все было сделано из дерева, главным образом из лиственницы: и церковь, и дома, и тротуары. Здесь резиденция начальника острова, центр сахалинской цивилизации. Тюрьма находилась близ главной улицы, но по внешнему виду она мало отличалась от военной казармы, и потому Александровск совсем не носил того мрачного острожного характера, какой Чехов ожидал здесь увидеть.

Поначалу Чехов поселился у крестьянина из ссыльных. Жилище – пять просторных, чистых комнат, кухня, но ни следа мебели. Хозяйка – молодая бабенка замужем за крестьянином из ссыльных, стариком. Вошел хозяин и стал жаловаться на неурожаи, холодный климат, нехорошую землю. Он благополучно отбыл каторгу и поселение, имел теперь два дома, лошадей и коров, держал много работников и сам ничего не делал, был женат на молоденькой, а главное, давно уже имел право переселиться на материк. Не желал уезжать с Сахалина, но все время жаловался. Уж так здесь было принято, ругать все окружающее. Вскоре Чехов переселился в более удобную квартиру, к местному доктору.

Заключенные на Сахалине. 1891 г.

Чехов стал присматриваться к местной жизни: «Каторжные и поселенцы, за немногими исключениями, ходят по улицам свободно, без кандалов и без конвоя, и встречаются на каждом шагу толпами и в одиночку. Они во дворе и в доме, потому что они кучера, сторожа, повара, кухарки и няньки. Такая близость в первое время с непривычки смущает и приводит в недоумение. Идешь мимо какой-нибудь постройки, тут каторжные с топорами, пилами и молотками. А ну, думаешь, размахнется и трахнет! Или придешь к знакомому и, не заставши дома, сядешь писать ему записку,