Маршал Еременко. Биография глазами дочери - Татьяна Андреевна Еременко Страница 72

Еременко оставил костыль в приемной, вошел в кабинет. Сталин прежде всего посмотрел на его ноги, перевел взгляд на ордена.

– Как себя чувствуете, товарищ Еременко?

– Хорошо! Готов выполнить любое задание!

– Тогда подойдите поближе. Вас ознакомят с обстановкой.

Еременко шагнул к столу, скривился от мучительной боли и, превозмогая ее, приблизился. Это не ускользнуло от пристального изучающего взгляда Сталина.

Сталин подождал, пока генерал справится с болью, сделал паузу, раскуривая медленно набитую им табаком от двух папирос «Герцоговина флор» пеньковую трубку.

Присутствующий здесь же Берия был менее деликатен.

– Готов выполнить? – последовал короткий смешок. – У него еще ноги плохо действуют…

Сталин остановил Берия недовольным движением руки и, чтобы замять неловкость, тут же попросил начальника Генштаба приступить к делу.

Еременко успел ответить Берии:

– Чтобы действовать, командующему прежде всего нужна голова, а ноги… – с сердцем добавил: – Ноги-то и так длинные… и слишком резвые… у некоторых командующих.

Последовал обстоятельный доклад о развитии военных действий в «большой излучине Дона», в непосредственной близости от Волги.

Ни у кого не оставалось повода для иллюзий. Осевая водная магистраль европейской России находилась под угрозой. Снова, лицом к лицу, вставала проблема защиты жизненно важных областей государства. Если зимой прошлого года стоял вопрос о захвате политического, национального центра страны, то теперь противник рассчитывал глубоко врезаться в тылы, овладеть важнейшими сельскохозяйственными и индустриальными областями страны.

Сталинград на сей раз не являлся только лишь «именным городом» и вопросы престижа почти не играли роли. Сталинград был ключом к Каспию, к Средней Азии, а также к основным источникам нефти. Ростов был уже взят, танки шли на Грозный и Майкоп, а теперь, если будет отрезан Баку, стратегическое поражение могло перерасти в катастрофу.

Стоя перед картой, изучая штабные стрелы, видя перед собой крупно начертанное слово «Сталинград», Верховный мог вспомнить свою молодость. Хотя лирические мотивы в данном случае являлись крайне второстепенными и не могли повлиять на железную логику событий, все же история предупреждала в самой откровенной форме, командир 4-го конного кубанского корпуса барон Врангель взял же в конце концов Царицын, почему же менее удачен будет марш-бросок отлично экипированной и обольщенной победами 6-й армии Паулюса.

Тем более с фронта доносили неутешительные факты о случаях трусости, нарушении дисциплины и воинского порядка. Вынашивался и созревал справедливо жестокий, продиктованный интересами спасения Родины приказ, который войдет в историю под номером «227». Отступать некуда, хватит, позади земли нет, только позор. Ни шагу назад! По трусам стрелять! Можно поучиться и у врагов. Беспощадная необходимость диктует свои законы, пусть взвоют «гуманисты», заградительные отряды будут стрелять по паникерам!

Люди, ныне судящие Сталина понаслышке или путем субъективных выводов, представляющие человека, возглавлявшего в течение тридцати лет Советское государство, каким-то людоедом или микроцефалом, не задумываются над трагедией Сталина, заключенной прежде всего даже не в недостатке обаяния или в его нетерпимости, а в неполноценности окружения.

По-видимому, Сталин сам был виновен в том, что иные окружавшие его люди приобретали обтекаемость, становились трусами.

К счастью для всех нас, при Сталине находились и другие люди, которые осмеливались высказывать свою точку зрения, советовать ему, разъяснять и не боялись опалы. Такие были из среды ученых, конструкторов, индустриальных руководителей предприятий, а также из военных. Сталин разрешал свободный обмен мнениями и крайние точки. Так было на военных совещаниях после маневров 1935 года, после финской кампании, когда ему пришлось скрепя сердце сместить с поста наркома обороны Ворошилова.

Получая назначение командующим Юго-Восточным фронтом, Еременко удивился принятому заранее решению о разделении Сталинградского фронта на два: Сталинградский и Юго-Восточный. Здесь же на карте он пытался доказать непродуманность разделения, опасные стыки, механический «водораздел» фронтов, без учета объективных условий. Решение было принято недавно, и выступать против «горяченького» трудно. Сталин выслушал возражения Еременко, подумал и все же оставил все по-прежнему.

– Надо руководить более компактной массой войск, товарищ Еременко. У нас зачастую бывает размах широкий, а организационное закрепление узкое. Многое утекает между пальцами.

– Все же я считаю…

– Езжайте, принимайте фронт, налаживайте, а мы еще подумаем, – строговато успокоил он. – Желаю успеха…

Таким образом, начался сталинградский период деятельности Еременко. Он достаточно полно описан самим маршалом в его книге «Сталинград», и вряд ли имеется необходимость рассказывать о всех стадиях Великого сражения.

На Волге были развеяны иллюзии гитлеровских союзников Италии, Румынии и Венгрии, пославших сюда свои армии – 8-ю (итальянскую), 3-ю (румынскую), 2-ю (венгерскую). Балканский и Апеннинский блок затрещал гораздо раньше, чем войска Толбухина и Малиновского подкатились к Балканам, а Александр и Брэдли форсировали Тунисский пролив и высадились в Сицилии.

Сталинградская битва явилась «большим субботником» всей страны. В ней принимали участие не только солдаты, офицеры и генералы, но также сталевары Лыствы, подростки, стоявшие у отцовских станков, женщины, заменившие своих мужей, пушкари Мотовилихи и Горького, оружейники Ижевска, Тулы, рабочие Челябинска, Свердловска, Иркутска, Казани, инженеры, конструкторы, партийные руководителя, те самые коммунисты, которые бестрепетно и толково доказывали делами и кровью свою приверженность социалистическому Отечеству.

В битве на Волге принимали участие колхозники, главным образом женщины, подростки, вернувшиеся с фронта инвалиды; они давали фронту хлеб и мясо, кожу и шерсть, хотя много земли, притом наиболее плодородной, было под пятой иноземцев.

Делить лавры Сталинграда – значит тешить себя, самообольщаться, выдавать нескромность за желание якобы восстановить правду.

Такая победа возможна раз в столетие. Она так же редка, как рождение гениев.

Но, как видно, не было простой случайностью, неким капризом судьбы, что в эту пору два Сталинградских фронта возглавлял генерал-полковник Андрей Иванович Еременко. В самом облике этого человека, как бы вырубленного из гранитного монолита, что нередки на Луганщине, есть нечто такое, что без слов говорило: «Этот не отступит, не уйдет сам и не позволит уйти никому, коль Родина приказала стоять насмерть». Мало этого, природа наделила его колоссальной поистине неисчерпанной энергией и железной волей.

В Сталинграде терялось отличие генерала от солдата. И тот и другой могли сидеть в одной и той же траншее, прихлебывать кипяток из консервной банки, грызть ржаной сухарь и отстреливаться из личного орудия в случае, если прижмет. И все же роль командира сказалась в оборонявшемся городе как нигде. Но только личный пример имел значение. Командиры открывали в себе новые качества, и здесь быстро вырастали их знания, что было вполне понятно и естественно. Здесь вырабатывалась железная воля, помогшая потом дойти до Берлина и освободить Европу; здесь окрепла вера в себя, в народ, в силу