Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов Страница 71

на коня и, тряхнув родовой доблестью дяди Василия, отправилась свергать Михаила. И свергла. Благо патриарх, Алексей Студит, призвал лишить негодного василевса трона и лично короновал Феодору. У него были личные основания к ненависти, т. к. незадолго до пострижения Зои он был выслан василевсом в свой монастырь на Босфоре с повелением «ждать». Чего? По меньшей мере низложения, а если верить исламскому историку Ибн-Атиру, Михаил подослал к патриарху в монастырь неких русско-болгарских наемников – в которых вполне возможно видеть знаменитую варяжскую гвардию (русский, т. е. тот же скандинавский, элемент был в ней одним из важнейших, позже потеснен англо-саксами, бежавшими с 1066 г. со своей завоеванной нормандцами родины) – чтоб те убили его, однако он откупился от них и поднял тревогу, приказав звонить в колокола. По ходу дела, это и было стихийным призывом к восстанию. Более того, видимо, он не просто откупился от «тавро-скифов» (именно так византийцы называли русских, обычно нападавших на них с Тавриды!), но и перекупил их. Пселл свидетельствует, что «даже союзники и иностранцы – я имею в виду тавроскифов и некоторых других, которых цари обычно держат при себе, – не могли тогда обуздать своего гнева: все готовы были пожертвовать жизнью за царицу» («Хронография», Михаил V – 25; о предполагаемом ослеплении василевса норвежцем Харальдом Хардрадой – позже, в своем месте). Д’Амато вообще считает вклад варяжской дружины в восстановление Зои на престоле решающим.

Императрица Феодора. Фрагмент короны, посланной Мономахом венгерскому королю

С другой стороны, вполне очевидно, что бунт назревал уже давно, причем с нескольких направлений сразу. Калафат, «выставленный» царствовать дядьями-менялами, олицетворял проникновение во власть «людей денег», одинаково бессовестно обиравших бедняков и вместе с тем теснивших придворную знать; за деньги можно было купить любые должности (что немедленно было прекращено после свержения Михаила V, это ставят в большую заслугу совместному правлению Зои и Феодоры); Церковь тоже была в оппозиции благодаря личной сваре патриарха с василевсом. Так что оставалось лишь поднести ко всей этой горючей смеси огонь, чему в немалой степени способствовал и сам василевс, пойдя в атаку на Зою и патриарха. Итог оказался для него плачевен.

Пселл сам видел, как василевс и единственный не сосланный им дядя, Константин, припали к алтарю в Студийском монастыре, и, если верить ему, даже упрекал их обоих в том, что они так обидели Зою. Дядя с племянником спешно постриглись в монахи, но это не спасло их от расправы: обоих вытащили из святилища и по здравом размышлении решили ослепить, опасаясь следующего: «Люди Феодоры знали, что Зоя ревнует к ней и скорее согласится увидеть на царском престоле какого-нибудь конюха, чем разделит власть с сестрой, и потому, не без причины опасаясь, как бы императрица не пренебрегла сестрой и тайными кознями не вернула на трон прежнего царя, единодушно решили устранить бежавшего» (там же, 46). После ослепления бывший император был отправлен на Хиос, где и умер – неизвестно когда.

Можно сказать, что Зое повезло: Феодора оказалась незлопамятна, и дело решилось практически в ее пользу: «Когда вырвали глаза и у царя, всеобщее возбуждение и злоба улеглись, и толпа, оставив их в покое, снова устремилась к Феодоре. Из двух императриц одна в то время находилась в царском дворце, другая – в великом храме божьей мудрости. Члены первого совета не могли решиться, какую из сестер им предпочесть: ту, что была во дворце, они почитали за первородство, а укрывшуюся в храме – потому, что благодаря ей кончилось правление тирана и сами они обрели спасение. И пошли тут споры и пересуды, кому отдать власть. Старшая, однако, сама разрешила их сомнения, первой радостно обняла и поцеловала сестру и разделила царский жребий между собой и ею. Она договорилась с сестрой о царской власти, пригласила ее в сопровождении торжественной процессии к себе и сделала соправительницей. Феодора же, все еще трепеща перед сестрой, признала ее старшинство и уступила ей первенство, дабы и царствовать вместе с Зоей, и ей подчиняться. Итак, царская власть перешла к двум сестрам, и впервые наше время стало тогда свидетелем превращения женских покоев в царский совет. Гражданские и военные согласно признали над собой власть женщин и подчинились им с большей охотой, чем если бы ими стал сурово повелевать какой-нибудь степенный муж» (там же, 50–51; Зоя и Феодора. Константин IX – 1). Г.Г. Литаврин полагает, что синклитики, вначале смертельно перепуганные происходящим, успокоившись, предпочли «легитимную» Зою Феодоре, памятуя о неких заговорах последней, несмотря на явную поддержку Феодоры патриархом – не исключено, что злопамятный склочный старик именно поэтому вскоре отказался венчать Зою с ее новым мужем, отсылка к троебрачию которых была всего лишь ширмой.

Таким образом, итогом восстания, стоившего жизни порядка 3 000 человек, стало совместное правление двух сестер (21 апреля 1042 г.). Конечно же, в нем не стоит видеть просто стихийное возмущение несправедливостью василевса. Явно, против него «работала» враждебная партия, которую условно можно было бы назвать партией Зои. В этом отношении интересны сведения Скилицы, который упоминает о том, что еще до ослепления Калафата Зоя встретилась с Феодорой и пыталась оттеснить ее от власти, и лишь под давлением народа (и, вероятно, факта коронации сестры патриархом), была вынуждена пойти на совместное правление. Как ни крути, она в данных событиях представлялась коллаборационисткой Михаила, пусть даже и из стремления сохранить свою жизнь.

Так или иначе, Зоя водворилась на прежнем месте, и вскоре прежняя же идея фикс затмила ей последний разум. Сначала, правда, сестры правили, словно амазонки, без мужчин. Пселл оставил описание характеров и внешнего вида самодержиц той поры: «Старшая, Зоя, была в мыслях скорой, а в речи медлительной. Феодора же – как раз наоборот: решения принимала медленно, но, начав говорить, разглагольствовала уверенно и живо. Зоя не отступала от своей воли, и рука ее была готова с одинаковой легкостью дарить и то, и другое, я говорю о жизни и смерти, и была она в этом деле, как волны морские, подымающие корабль ввысь и вновь бросающие его в пучину. О Феодоре же такого сказать нельзя, – нрав у нее был спокойный и как бы немного вялый. Первая отличалась щедростью и была способна за один день вычерпать море золотых россыпей, а другая выдавала монеты по счету, ибо неоткуда было ей черпать в изобилии, да и душу в этом отношении она имела более воздержанную… Сестры были непохожи по характеру, а по виду различались еще больше. Старшая от природы была