Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина Страница 70

Елизавета Рейтерн. Гравюра XIX в.

Через несколько дней, в свите наследника, он садился на пароход в Штеттине, возвращаясь в Петербург. Туда же ехал по делам и Рейтерн, которого Жуковский называл «мой Безрукий». Спустя некоторое время, в Петергофе, воспоминание о Елизавете дало о себе знать. Во время прогулки Жуковский напомнил «Безрукому» о вечере в Виллингсгаузене и о его дочери. И о том, что, как ему кажется, он мог бы быть счастлив с ней.

Тогда этот разговор ничего не значил и ничем не закончился. Жуковский продолжал выполнять свою миссию при дворе и должен был наблюдать за учением младших великих князей. Кроме того, он был занят устройством своего «Мейерсгофского приюта», куда собирался переселиться в будущем.

Однако все устраивалось как будто по мановению палочки невидимого дирижера. Весной того же года Жуковского снова посылают в Германию вместе с наследником, брак которого с принцессой Марией уже решен. Жуковский должен обучать принцессу Марию русскому языку. События так подстраиваются, что всегда приводят ко встречам с Елизаветой: то это болезнь отца ее, то заболевает король прусский, и наследник уезжает к нему в Берлин, а ученица Жуковского в Мюнхен, и ему нечего в Дармштадте делать, и он собирается в Дюссельдорф к Рейтернам.

«Безрукий» провожает Жуковского на пароход в Россию и вдруг говорит, что брак поэта с его дочерью очень даже возможен. Оказывается, Елизавета чувствует к Жуковскому расположение, и уже давно. Жуковский удивлен и обрадован. Но он тут же поставил непременное условие: ни отец, ни мать не должны говорить об этом с дочерью. Все надо предоставить провидению, пусть сердце ее подскажет правильное решение.

Теперь оставалось только самому объясниться с Елизаветой. Получив разрешение от государя остаться за границей еще на два месяца, Жуковский отправился в Дюссельдорф. Он находился там уже два месяца и все никак не решался поговорить с девушкой. Но вот на прогулке Рейтерн сказал ему, что медлить нечего: вчера после ужина Елизавета кинулась матери на шею и призналась ей в любви к Жуковскому.

Вернулись домой, и Жуковский обратился к девушке:

– Елизавета, дорогая, принесите мне в кабинет вашу чернильницу и перо.

Через несколько минут она вошла в комнату, робко поставила чернильницу, положила перо. И собиралась уже уходить. Жуковский стоял у стола. В руках его были небольшие часы. Голосом, слегка глухим от волнения, сказал:

– Подождите, Елизавета, подойдите… Позвольте подарить вам эти часы. Но часы обозначают время, а время есть жизнь. С этими часами я предлагаю вам всю свою жизнь. Принимаете ли вы ее? Не отвечайте мне сейчас же, подумайте хорошенько, но ни с кем не советуйтесь. Отец ваш и мать знают все, но совета они не дадут.

Ответ ее был краткий, незамедлительный:

– Мне не о чем раздумывать. – И кинулась ему на шею.

Воспоминания Елизаветы и друзей поэта

А вот как вспоминала обо всем происшедшем сама Елизавета Рейтерн:

«Я полюбила Жуковского, когда мне было еще 12 лет от роду. Это было на Женевском озере, где Жуковский проводил лето для поправления своего здоровья. Мысль, что я только с ним могла бы быть счастлива, поселилась во мне с первой минуты, как я его узнала. Мысль эта была тогда совсем ребяческая. Даже и теперь я стыжусь, когда подумаю, что я в 12 лет могла иметь подобную мысль. Но это было какое-то непреодолимое предчувствие, что-то невольное, чего себе объяснить не умеешь; тем более что он не подал мне никакого повода к тому. Он ласкал меня, как ребенка, и более ничего. Но вот он уехал в Россию; я осталась и чувствовала, что остаюсь одна, без него.

Шесть лет прошло с тех пор, и шесть лет не могли изгладить из души моей этой мысли. Я чувствовала сама всю странность моих чувств. Я старалась уверять себя, что это наконец смешно, потому что совсем невозможно. И мой разум был совершенно согласен с тем, но сердце говорило другое, даже и не сердце, но (опять повторяю) что-то такое непостижимое для меня самой, как будто какое-то предназначение свыше, которое раз, но ясно сказало мне: «Ты должна быть его». Шесть лет боролась я всеми силами души моей против этой мысли, которая часто представлялась мне каким-то искушением.

Не раз, сидя одна, я силилась вслух повторять самой себе: «Нет! Нет! Нет! Это невозможно». Но вместе с звуком слов моих разлеталась и уверенность в невозможности надежд моих. Наконец в 1840 году Жуковский снова приехал за границу с государем цесаревичем. Один слух о том, что он будет к нам, потряс меня до глубины души. Я ожидала от этого приезда решения судьбы моей. Наконец он был у нас. Мне было тогда 18 лет; но он по-прежнему ласкал меня, как дитя: он дарил мне конфекты. Между тем в это посещение он сказал отцу моему: «Знаешь, что я думаю? Мне кажется, что я был бы счастлив, если бы дочь твоя была мне женою!» Эти слова так удивили отца моего, что он принял это почти за неуместную шутку и потому сухо отвечал: «Какая странность так думать о ребенке!» На это Жуковский замолчал. Я об этом ничего не знала. С тем мы опять расстались.

Теперь только я почувствовала, что борьба моя с собою кончилась. Я была побеждена моею мыслью. Одно чувство наполняло меня теперь, это то, что душа моя принадлежит ему навеки, хотя бы то навсегда осталось ему неизвестным. Во мне поселилось убеждение, что мне суждено или жить с ним, или умереть. Я видела в этом задачу моей жизни, мое назначение на земле, без осуществления которого мне не оставалось ничего более на этом свете. Внутренняя борьба моя не могла более скрываться от внимания моих родителей, и я должна была сознаться в своих чувствах перед моею матерью. Ее добрые советы и наставления немного помогли моему положению. Ей удалось только убедить меня в невозможности исполнения моих мечтаний. С тех пор я стала жить надеждою на соединение души моей с его душою в вечности. Часто, глядя на небо, говорила я самой себе: моя душа живет уже с ним там!

Но вот прошло несколько месяцев, и