Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева Страница 56

Понятно, что М.М. Нарышкин не только не покушался на жизнь царя, но, будучи человеком миролюбивым, мягким по характеру, никакого насилия не желал. Однако осужден Нарышкин был по четвертому разряду, т. е. на 12 лет каторжных работ с дальнейшим поселением в Сибири. Затем срок сократили до 8 лет. В Сибирь Михаил Михайлович был отправлен 2 февраля 1827 года и 20 марта прибыл в Читу. Осужденные по 4-му разряду начали отбывать свой каторжный срок в Читинском остроге.

Декабрист А.П. Беляев хорошо запомнил, как осужденных, доставленных в Читинский острог, поместили в каземат. «В углу между печью и окном могли поместиться трое, и эти трое были Николай Иванович Лорер, Нарышкин и Михаил Александрович Фонвизин… Выходить за двери могли не иначе как с конвоем; выходить не куда-нибудь из тюрьмы, а в самой тюрьме»8. Таковы были первые впечатления Михаила Нарышкина об остроге.

Но мы надолго и совершенно напрасно оставили без внимания жену осужденного, Елизавету Петровну. Фрейлина императрицы Марии Федоровны, затем жена человека, которого она верно и преданно любила, молодая женщина вдруг оказалась женой осужденного на каторжные работы «государственного преступника» и сестрой двух братьев, Петра и Ивана, тоже проходивших по делу декабристов, но наказанных не столь жестоко.

Что пережила эта милая и на первый взгляд слабая женщина в первые дни ареста мужа, можно представить себе: и отчаяние от всего происшедшего, и невозможность что-либо исправить, и бессилие противостоять несчастью. Однако Елизавета Петровна быстро взяла себя в руки и начала действовать. Как написал в своих воспоминаниях декабрист Н.И. Лорер, «узнав об участи ее мужа… тотчас же как милости просила письмом у императрицы, своей благодетельницы, позволения следовать за своим мужем, получила его и снесла крест свой до конца»9. Встреча мужа и жены в Чите была очень трогательной. Ее описал А.П. Беляев: «В первое лето однажды мы ходили по своему двору, как вдруг увидели подъехавшую карету. Нарышкин, гулявший с нами, узнал карету своей жены, бросился к ней, позабыв, что перед ним частокол, а она, когда вышла из кареты и увидела его за частоколом в оковах, упала в обморок. Тут началась страшная суматоха между всеми нами – кто бежал за водой, которую все же нельзя было подать ни сквозь частокол, ни через частокол очень высокий; некоторые же из товарищей догадались послать за дежурным плац-адъютантом, который принес ключ от ворот и выпустил Нарышкина к жене его, которую сейчас же увела к себе Александра Григорьевна Муравьева, увидевшая карету и в это время вышедшая из своей квартиры»10.

Попробуем представить себе, какой была эта женщина, в 25 лет последовавшая за мужем в Сибирь и увидевшая «его за частоколом в оковах». События последних месяцев, как град камней, обрушились на Елизавету Петровну. До этого она испытывала от жизни только радость: родители ее обожали и не отказывали дочери ни в чем; братья, их было пятеро, любили свою сестру и были готовы защищать в случаях опасности. Но как защитить от неотвратимой судьбы?

Вот какой увидел ее декабрист Андрей Розен: «От роду было ей 23 года; единственная дочь героя-отца и примерной матери, урожденной Корсаковой, она в родном доме значила все, и все исполняли ее желания и прихоти. В первый раз увидел я ее на улице, близ нашей работы при Чертовой могиле, в черном платье, с тальей тонкой в обхват; лицо ее было слегка смуглое с выразительными умными глазами, головка повелительно приподнятая, походка легкая, грациозная»11. Она не блистала красотой, но держалась независимо, гордо. Была замкнутой, необщительной, не сразу сходилась с незнакомыми людьми.

Мария Волконская и Екатерина Трубецкая, прошедшие труднейший период жизни на Благодатском руднике, взявшие на себя обязанность помогать выживать и своим мужьям, и отбывающим каторгу декабристам, здесь, в Чите, уже знали, как выживают в Сибири. Надо было постоянно трудиться, считали они, только деятельность, энергия, стремление вносить в тюремный быт хотя бы элементы нормальной жизни – только это помогало выживать и жить дальше. Но для Елизаветы Петровны все в Чите было чужим, непривычным, да она поначалу и не старалась стать здесь своей.

П.Е. Анненкова такой вспоминала Е.П. Нарышкину: «Нарышкина… была не так привлекательна, как Муравьева. Нарышкина казалась очень надменной и с первого раза производила неприятное впечатление, даже отталкивала от себя, но зато, когда вы сближались с этой женщиной, невозможно было оторваться от нее – она приковывала всех к себе своею беспредельной добротою и необыкновенным благородством характера»12.

О Читинском остроге мы уже составили какое-то впечатление по письмам М.Н. Волконской, Е.И. Трубецкой, А.Г. Муравьевой, П.Е. Анненковой. Елизавета Петровна свои первые впечатления после прибытия в Читу передала в письме к матери:

«Дорогая, горячо любимая мама. Я прибыла сюда 4-го, но лишь позавчера мне удалось добиться свидания. Не стану его описывать, так как Ваше сердце поймет все то, что почувствовали наши сердца. Каждый день Мишель проходит мимо меня, я же не смею к нему приблизиться. Ничего не скажу Вам о том, как он переносит свой жребий, потому что Вы хорошо знаете его душу и никогда не измените своих чувств к нему».

12 авг. 1827 г., Чита13.

В письме к матушке присутствуют две даты: 4 авг. и 12 авг., значит, Елизавета Петровна находилась в Чите уже восемь дней, уже было свидание, которое дочь не описывает, – оно было в присутствии охранника, о чем же здесь писать! Но главное для молодой женщины – она видела мужа каждый день, когда заключенных вели на работу. Она вглядывалась в его лицо, стараясь увидеть в нем главное, и увидела главное: он спокоен, сосредоточен, уверен в себе. Елизавета Петровна за годы совместной жизни узнала в муже «его душу», она чувствовала его, понимала и успокаивалась: он выдержит и каторгу, и ссылку. После этого она, как и другие жены декабристов, начала писать письма от осужденных к их родным, и в «повествовании» о В.П. Ивашеве мы увидим родителей осужденного, читавших письмо от сына, написанное рукой Е.П. Нарышкиной.

Кроме этой работы, у жен декабристов появилась еще одна сфера деятельности. В «Записках» и «Воспоминаниях» многие декабристы написали о работе артели. В Читинском остроге и в Петровском Заводе стало понятно, что государство об осужденных заботиться не намерено. По закону о ссыльнокаторжных каждый осужденный получал 6 или 8 копеек в день (бывшие заключенные запомнили суммы от 4 до 8 копеек), и это, конечно, привело бы к гибели людей. Однако не сразу, но через некоторое время было разрешено получать деньги от родственников; некоторым заключенным пересылали крупные суммы, другие не получали ничего. Важным совместным