Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева Страница 55

не были случайными. Молодые офицеры или участвовали в Отечественной войне 1812 года, или по возрасту не успели оказаться на полях сражений, но сопереживали. Война была этапом жизни любого человека того времени. Участие некоторых офицеров в тайных обществах – это тоже был период их жизни. Однако в середине 20-х годов по возрасту они подошли еще к одному этапу, когда надо было создавать семью, думать о продолжении своего рода, жить своим домом.

Семьи Нарышкиных и Коновницыных были дружны. Михаил еще юношей видел девочку Елизавету, которая была младше его на четыре года. Отцом ее был Петр Петрович, герой Отечественной войны 1812 года. Мать, Анна Ивановна, была урожденной Римской-Корсаковой. В юности Елизавета не произвела на Михаила никакого впечатления. Но в 1823 году Михаил Михайлович заметил девушку на балу. Она была фрейлиной императрицы Марии Федоровны. Хрупкая, скромная, она сразу понравилась Михаилу. Семейное счастье показалось ему обеспеченным на долгие годы.

Молодые поженились в 1824 году. Они были счастливы, жили надеждами, но уже первые надежды иметь ребенка не оправдались: дочь умерла при рождении. В августе 1825 года скончался Михаил Петрович, отец Михаила Нарышкина. А 30 декабря был арестован Михаил Михайлович. Во время восстания 14 декабря М.М. Нарышкина на Сенатской площади не было. Он находился в Москве и, получая сведения из Петербурга, готовил со своими единомышленниками планы поддержки восставших. Члены московской группы ежедневно собирались у Нарышкина и обсуждали доходившие до столицы слухи – четких сведений о том, что и как произошло в Петербурге, не было. Однако понятно было то, что поддерживать в Петербурге уже некого: слухи об арестах долетели быстро. Восстание подавили, надо было и в Москве ждать арестов.

М.М. Нарышкин был арестован и сразу переправлен в Петербург на главную гауптвахту, затем помещен в Петропавловскую крепость в каземат № 16 между бастионами Екатерины I и Трубецкого. В один момент благополучная, счастливая жизнь семьи Нарышкиных закончилась.

Портрет графини Елизаветы Петровны Коновницыной (1802–1867), в замужестве Нарышкиной.

Художник К.К. Гампельн. 1823–1824 гг.

Из следственного дела М.М. Нарышкина известно, что на первых допросах арестованный отрицал свою принадлежность к тайному обществу. «В 1819 году некто господин Токарев сказывал мне, что желательно б было составить общество тайное, но, не желая никогда в оное входить, я прекратил разговор и более уже о сем не слыхал. С тех пор никто мне никакого предложения не делал, и я о существовании общества совершенно не знал» (21 января 1826 г)4.

Однако затем Комитет потребовал от арестованного «чистосердечного и сколь можно ясного и подробного показания». В апреле полковник Нарышкин дал признательные показания: «Удовлетворяя долгу совести и живейшего раскаяния, признаю себя виновным в том, что находился в тайном обществе Союза благоденствия, был принят в 1818 году в Санкт-Петербурге…» Как и многие допрашиваемые, он пытался объяснить причины вступления в тайное общество самыми благородными намерениями: «Цель общества состояла в том, чтобы Россия со временем могла получить положительные законы, средство – длительное распространение просвещения, освобождение крестьян, преумножение членов, влияние на общее мнение – привлечение коего могло бы обратить внимание благодетельного правительства и через то доставить отечеству желаемые постановления»5.

Только через четыре месяца после первого допроса М.М. Нарышкин ответил на вопросы комиссии, правдиво и последовательно объяснил свою связь с тайным обществом. Именно здесь у читателей могут возникнуть вопросы: почему Нарышкин, ничего не скрывая, рассказал о задачах, планах общества? Почему назвал фамилии единомышленников? Может быть, это было проявлением слабости его характера, может, он предал товарищей по борьбе?

Однако вспомним, что так же искренне, подробно и убедительно на допросах отвечали С.Г. Волконский, С.П. Трубецкой, М.А. Фонвизин, В.Л. Давыдов и другие. Чтобы правильно понять поведение декабристов в течение следствия, надо отступить на несколько шагов назад, к послевоенному периоду времени. Не только представители образованного, мыслящего слоя общества, прошедшие войну, поняли необходимость перемен. Александр I после победы в Отечественной войне тоже замышлял некоторые преобразования, а они были нужны и в армии, и в государственном устройстве. Какие-то попытки были предприняты, но успехов они не принесли.

Александр I получал донесения о недовольствах в армии, об образовании тайных обществ, но это его не очень беспокоило. Он считал, что в молодые годы многие заражены вольнодумием, но с возрастом это проходит. Кроме того, император чувствовал себя уверенно, так как победа в Отечественной войне и его авторитет в мире и в стране являлись для него как бы охранной грамотой, защитой от всяких недовольств и возмущений. Поэтому, просмотрев списки недовольных, представленные ему доносчиками, он положил эти листки бумаги в стол и никак на эту информацию не отреагировал.

Однако за несколько лет после 1816 года члены «Союза спасения», а затем «Союза благоденствия» выработали ряд важных документов: устав, программу действия (П.И. Пестель написал наказ будущему революционному правительству «Русская правда»), был создан проект Конституции. Были написаны статьи по вопросам отмены крепостного права, причем появились разные варианты того, как применить его на практике, чтобы и помещики, владеющие крепостными, и подневольные крестьяне поняли необходимость реформы. Тогда же, в 1820 году, М. Орлов, не дождавшись от правительства каких-либо постановлений по армии, сам издал приказ, запрещавший телесные наказания для солдат, и «правила поведения офицеров».

Кроме организационных мероприятий, производимых в тайных обществах, члены этих обществ были в курсе того, что в Европе вспыхивают революции. Значит, считали они, революционный процесс в разных странах – это мировое прогрессивное движение, а не потребность изменений в одной стране. Именно поэтому на допросах в Следственном комитете обвиняемые приходили к решению не запираться, а, наоборот, использовать допросы для прояснения своей позиции, объяснения своей правоты и правомерности того дела, которому они служили.

Однако после множества допросов арестованные поняли и другое: в их объяснения никто не вслушивается, их намерены были осудить, а не понять. И все же, рассказывая о своей роли в делах тайных обществ, они надеялись хотя бы обратить внимание государя и судей на разработанные программы, написанные статьи. Они очень хотели быть понятыми.

На вопрос о возможности решительных действий, покушении на царя, устранения царской фамилии М.М. Нарышкин решительно ответил: «…в первый раз слышу и никогда ни от кого о сем гнусном намерении не знал»6. Здесь он был совершенно искренен. Нарышкин ненавидел жестокость, отрицал насилие, и это отмечено в «Алфавите» Боровкова: «Участвовал при заведении Управы в Москве. Слышал о замысле Якубовича посягнуть на жизнь покойного императора и убеждал Пущина, ехавшего в Петербург, стараться всеми мерами отвратить сие злодеяние. О возмущении 14 декабря узнал в тот самый день, когда уже в Москве носились о