Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 51

Митрополит Александр Введенский – участник постоянных диспутов с А.В. Луначарским

Афиши диспутов А.В. Луначарского и митрополита А. Введенского

Протоиерей Александр Введенский был довольно известным среди петроградской паствы священником, приближенным к митрополиту Вениамину (Казанскому), и с самого начала кампании по изъятию церковных ценностей он выступил в ее поддержку, высказавшись за проведение «демократических реформ» в церкви, которые вылились в итоге в обновленчество, создание «Живой церкви», Союза общин древлеапостольской церкви и других организаций. Тогда затевался переход власти от патриарха Тихона в так называемое Высшее церковное управление с проведением обновленческого Второго Поместного собора, объявлением о лишении сана и монашества патриарха, перетягиванием к себе от «тихоновской» церкви верующих.

Введенский был членом обновленческого Священного Синода до его самороспуска в 1935 г., а в 1941 г. даже присвоил себе звание патриарха. Он имел трех жен и восемь детей. Диспуты со «священником-авантюристом» выглядели как поддержка наркомом обновленчества. Как свидетельствовал А. Левитин-Краснов, тогда между наркомом и митрополитом-обновленцем существовали своеобразные «полуиронические-полуприятельские» отношения: «Была область, где идейные враги становились союзниками – гонорары от диспутов делились пополам, в это время они собирались совместно издать отдельной книгой стенограмму двух диспутов. Деловые вопросы обсуждались у Луначарского за ужином после диспута. Хозяйка дома Наталия Александровна Розенель была очаровательно любезна с А.И. Введенским, и вино подавалось к столу изысканное, заграничное». Во время одного шутливого разговора при обсуждении Айседоры Дункан, от которой А.И. Введенский был без ума, в то время как Луначарский, сторонник классического балета, относился к ней скептически, хотя и помогал всячески ее работе в Советской России, нарком сострил: «Я не принадлежу к обновленцам, и в балете я «тихоновец», и не могу присоединиться к вашим восторгам»[213].

Такие диспуты, ставшие популярными с подачи именно наркома, имели и еще одну цель: они своеобразно показывали наличие в стране «свободы слова и религиозных взглядов». Однажды на вопрос из зала «Можно ли совершенно свободно выражать на диспутах свое мнение, хотя бы оно не согласовывалось с коммунистическим, и не угрожает ли это опасностью попасть в тюрьму?» Луначарский ответил: «В Республике установлена полная свобода религиозных убеждений, и если бы кто-то подвергся аресту за выраженные им на диспуте мнения, то я потребовал бы его немедленного освобождения, иначе я вышел бы из Совета народных комиссаров»[214]. Правда, в 1929 г., в период Великого перелома, такие диспуты были запрещены, причем только из-за замены в Конституции РСФСР на XIV Всероссийском съезде Советов в мае этого года фразы о «свободе религиозной и антирелигиозной пропаганды» на «свободу религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды». Теперь церковь могли изобличать атеисты, а представители церкви не имели права критиковать атеизм.

На этом съезде с выпадами против церкви выступили А.И. Рыков и А.В. Луначарский. И это при том, что они, пожалуй, были последними партийными деятелями, публично предостерегавшими от «резких административных мер без предварительной антирелигиозной пропаганды»: «Мы должны стараться закрывать церкви, но только предварительно подготовив общественное мнение»[215]. Однако раскручивание маховика антицерковной политики было уже не остановить. Именно с лета 1929 г. на местах началось массовое закрытие церквей: если в 1928 г. было закрыто 534 церкви, то в 1929 г. – 1119[216].

Сын вологодского священника, примкнувшего к обновленчеству, Т.Н. Шаламова, Варлаам Шаламов, который до ареста в 1926–1929 гг. был студентом МГУ, оставил в своей автобиографической повести «Четвертая Вологда» (Вологда, 1994) очень яркие воспоминания о духовной атмосфере тех лет, об обновленчестве, о лекциях Луначарского, которые он слушал более 50 раз, и, главное, о его диспутах с Александром Введенским, этим, по словам Шаламова, «знаменитым вождем радикального крыла обновленческого движения». Как утверждал автор, в этом движении «все было гораздо сложнее», и его отец принял в нем «самое горячее участие» не просто так: «Именно это движение несло дорогую сердцу отца реформу – служба на русском языке, второбрачие духовенства, борьба белого Духовенства с черным монашеством. Но самый главный свой вклад отец внес в тогдашнюю борьбу за веру – в антирелигиозные диспуты, которые с благословения или разрешения новой власти проходили во всех городах в открытом ораторском состязании… Их было очень много и в школах, и в мастерских, и в рабочих клубах, и в городском театре. Слепого я водил его на все эти диспуты, и по сигналу председателя – подводил к кафедре или столу, а после выступления отводил на место».

А вот что вспоминал Шаламов о вошедших в историю диспутах митрополита Введенского и Луначарского, как нельзя лучше характеризующих ту «сумасшедшую» эпоху: «Знаменитого столичного оратора двадцатых годов митрополита Александра Введенского я слышал много раз в антирелигиозных диспутах, которых тогда было очень много. Введенский разъезжал с лекциями по России, вербуя сторонников в обновленческую церковь, да и в Москве его проповеди в храме Христа Спасителя или диспут с Луначарским в театре – собирали неисчислимые толпы. И было что послушать. Александр Введенский из всех ораторов был самым выдающимся, самым ярким… Человек колоссальной эрудиции, исключительной памяти, цитировавший во время речи на десятке языков философию, социологии всех лагерей и наук… Оратор абсолютно светский, длиннейшие речи Введенского произносились без бумажки, без тени конспекта, записи какой-то, и это тоже производило впечатление…

Среди всевозможнейших диспутов, лекций, ораторских сражений, конгрессов, совещаний дня не хватало студенту, чтобы пробежать по всем этим чудесам, каждый день мы стояли перед выбором – куда же пойти? Кого же послушать – анархиста Иуду Гроссмана, Розанова или обер-прокурора Синода Львова? или Бухарина, или Кони? Чью проповедь выслушать? Куда пойти – в подпольный анархический кружок или к Мейерхольду в буденовке, размахивающему пистолетом? В Кривоколенный к Воронскому или в Колонный зал к Троцкому? Послушать лекцию в РАНИОНе о Фурье или выслушать Густава Инара, участника Парижской Коммуны?.. Но из самых высоких ораторских зрелищ того ораторского века были безусловно диспуты Луначарский – Введенский. Их было много: «Бог ли Христос?», «Христианство и коммунизм!» Попасть на эти диспуты было очень трудно…»

Шаламов однажды, чтобы попасть на диспут, пришел к самому Введенскому, и тот дал ему контрмарку на выступление. Вот что поведал об этом выступлении писатель: «Диспут «Бог ли Христос?» – Луначарский – Введенский… Все понимали отчетливо, и сам Введенский в первую очередь, что он выступает впервые