Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич Страница 48

следующими пятью датами: 1) подписью на уставной грамоте Киевской земле перед введением Статута – 1 сентября 1529 года и завещанием Богуша Боговитиновича 12 ноября 1529 года[577]; 2) королевским привилеем от 23 февраля 1530 года, по жалобе К.И. Острожского о невзимании мыта с подданных его при проезде их через Луцк и Кременец[578]; 3) грамотою князю Полубенскому на разбор дела Радивиллов со Скиндером от 25 сентября 1530 года[579]; 4) грамотою короля Илье Константиновичу Острожскому о возвращении мачехе захваченного в Турове – 5 октября 1530 г.[580] и 5) обозначением времени смерти Константина Ивановича у Стрыйковского и Нарбута[581].

Первая дата является последней официальной подписью Острожского, с одной стороны, с другой – показывает, что к 12 ноября 1529 года он был или болен, или же так слаб, что Боговитинович, зять и друг Константина Ивановича, не только не назначил его своим душеприказчиком и не отписал ему, как другим, никакого подарка, но даже ни словом не упомянул о таком видном деятеле и родственнике. Вторая дата – последнее упоминание об Острожском и его частных делах, просьба же со стороны Константина Ивановича, благодаря которой и последовал привилей, понятно, могла последовать задолго до 23 февраля. Третья дата показывает, что Острожский умер до 25 сентября 1530 года, ибо король говорит о воеводе троцком как об умершем, четвертая, 5 октября 1530 года, отодвигает время кончины намного раньше. «Жаловал нам, – писал король кн. Илье Константиновичу, – князь Юрьи Семенович Слуцкий именем сестры своее кнегини Костентиновое Ивановича Острозского кнегини Александры, воеводиное Троцкое, о том, штож дей ты, поехавши с телом отца своего, мужа ее милости князя Костентина его милости, до Киева, а оттол дей еси наславши слуг своих модно кгвалтом сто коней на замок ее Туров…» захватил и опечатал все, включая и документы. Король дал грамоту 5 октября в Кракове, она вызвана жалобою кн. Слуцкого от лица сестры, проживавшей, вероятно, в Слуцке, последовала жалоба по вести, данной из Турова, занятого отрядом Ильи Константиновича, который послал захватить Туров, находясь сам в Киеве с целью похоронить тело отца, умершего в Остроге или в Троках. Тело умершего отпевали на месте, везли или по реке, или сухим путем – одинаково медленно. Все эти соображения отодвигают время кончины Константина Ивановича Острожского от 5 октября месяца на полтора, так что указание Стрыйковского, что Острожский умер «ро Wniebowizeciu Panny Mariej» (после Успения Пресв. Богородицы), в связи с датой смерти у Нарбута – 18 августа 1531 года, дает определенное и ясное решение вопроса о времени кончины Константина Ивановича – 18 августа 1530 года, так как Нарбут скорее мог ошибиться в счете годов, чем в числе и месяце.

Погребение, вероятно, согласно завещанию, было совершено сыном Константина Ивановича, Ильею, в Печерском монастыре, в отсутствие жены почившего. Гробница его, в «великой церкви», налево от входа, сохранилась и до нашего времени. Теперь она представляет алебастровую фигуру рыцаря в лежачем положении. До пожара 1718 года надпись отличалась чрезвычайной краткостью: «Константин Иванович князь Острожский воевода Троцкий, гетман Великого княжества Литовского, по многих победах от смерти полягши, зде погребен лета от Р.X. 1533, имеяй лет 70»[582]. В 1554 году никакой фигуры или памятника не было; гробница же была покрыта золототканою с жемчужным крестом парчой, какою покрыты были только гробницы Олельковичей-Слуцких и Ярославичей-Пинских[583]. Вероятно, около этого же времени был поставлен и памятник на гробнице; изображение его и надпись дает Кальнофойский. Последняя, если верить ему, представляется в таком виде: «Москву с татарами положив в основание, выписав шестьдесят три над ними победы, придав окрашенные кровью Рось, Днепр и Гольшанку, прибавь много замков, много церквей, которые он вымуровал в княжестве Острожском и в столичном городе Вильне, и богато падал вторую Гефсиманию, дом Пречистой Девы Печерской, в котором положен после смерти: для калек он оставил госпитали, для детей школы, для людей рыцарских копья и мечи в Марсовой Академии, – и благоговейно напиши («і mile napisz»): Русскому Сципиону, Константину Ивановичу, Великое княжество Литовское». Та же надпись, только в более благочестивом тоне и с необходимыми пропусками, находится и на возобновленном памятнике[584].

Надгробие К.И. Острожского

Прежде чем говорить о роли Константина Ивановича Острожского в истории Литвы, делать его характеристику и т. д., приведем отзывы о нем его современников, летописцев и историков, свое же суждение произнесем после. Соблюдая историческую последовательность, мы имеем целью проследить, как в различное время различные люди смотрели на Константина Ивановича Острожского. Важнейшие свидетельства приведем в подлиннике, менее важные – в изложении…

Король Сигизмунд так характеризовал Константина Ивановича Острожского. «Бачучи есмо высокий послуги в знаменитых валках вельможного князя Константина Ивановича Остросского… (титул)… не только за нас, але ещо за панованье славное памяти отца нашого Казимира и за брата нашого Александра, королей их милости, иж его милость не только накладов своих великих к службе их милости наложити не жаловал (штож звык чинити никоди не перетаваючи и до нынешнего часу, и за наше панованье), але в таковых службах горла своего утратити не литовал, и раны в битвах великии и нятства тяжкии от неприятеля охотне приймовал хотячи ся нам паном дедичным стаде у вере заховати, якож и вчинком пополнил…»[585]

Если король односторонен в характеристике Константина Ивановича только как предводителя и верного своего слуги, то столь же односторонен и другой современный отзыв об Острожском Супрасльской летописи. Это даже не отзыв, а похвала современника, восхищенного поражением около Орши давно непобедимой Москвы. В порыве восхваления Константин Иванович называется «славным и великоумным» подобным Антиоху, «гетману» войска Македонского, царю Пирру, Авии, Тиграну Армянскому, достойным царствовать не только на престоле «здешних великих столечных городов», но даже в самом Иерусалиме и т. д.[586]

Гораздо важнее этих, да и всех вообще отзывов, характеристика Константина Ивановича у римско-католика ex officio, легата Пизона. «Дома благочестивый Нума, – пишет легат папе, – в сражениях Ромул, к сожалению, он схизматик, ослеплен излишним усердием к Греческой церкви и до того соблюдает ее постановления, что и на волос от них не отступает… при всех его редких качествах, в нем один только тот недостаток, что он схизматик. Если бы мне удалось сего князя привести в лоно св. Матери-церкви, то пример его увлек бы множество народа: так велико его влияние на соотечественников»[587].

Отзывы польских и литовских летописцев касаются по преимуществу военных заслуг Константина Ивановича. Кромер называет его «princeps, omnium saeculorum memoria dignissimtis»: (князь, наиболее достойный вечной памяти)[588]; Деций – «nulli non duci sua actate comparandus» (несравнимый