«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина Страница 41

Что выбрал арап себе сударушку,

Черный ворон белую лебедушку.

А как он арап чернешенек,

А она-то душа белешенька.

События, предшествующие той несчастливой свадьбе, разворачивались стремительно. Возвратясь в Петербург в конце 1730 года, Абрам Петрович знакомится с дочерью капитана галерного флота Андрея Диопера – красавицей-гречанкой Евдокией – и вскоре просит её руки. Но сердце Евдокии не свободно: она влюблена во флотского поручика Кайсарова. И за Абрама Ганнибала замуж не собиралась, – «понеже, как говорила она, арап и не нашей породы». Отец посчитал это женским капризом и настоял-таки на венчании с царским арапом. «А жених хоть и черен, да роду непростого», – верно, так убеждал он своенравную дочь. Своенравная Евдокия сумела по-женски отомстить ненавистному чернокожему жениху: накануне свадьбы отдалась любимому поручику…

Петр Первый встречает своего крестника Абрама Ганнибала. Старинная гравюра.

Вскоре же, в феврале 1731-го, в ещё строившейся церкви Святых Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, Абрам Ганнибал венчался с красавицей Евдокией. Ровно за сто лет до свадьбы Александра Пушкина с Наталией Гончаровой!

…Спустя месяц после венчания инженер-капитан Абрам Ганнибал со своей «белой лебедушкой» покинул Петербург и отбыл в Пернов (ныне эстонский город Пярну), где ему вменялось в обязанность обучать учеников черчению и математике. Жизнь молодой четы, однако, сразу же не заладилась. «В семейственной жизни прадед мой Ганнибал так же был несчастлив, как и прадед мой Пушкин, – полагал поэт. – Первая жена его, красавица, родом гречанка, родила ему белую дочь. Он с нею развёлся и принудил её постричься в Тихвинском монастыре, а дочь её Поликсену оставил при себе, дал ей тщательное воспитание, богатое приданое, но никогда не пускал её себе на глаза».

По поводу той «белой дочери», её имени (звалась ли она Агриппиной?) да и самого происхождения девочки – много неясного. Правда же в том, что Евдокия вышла замуж по принуждению, мужа не любила и супружеской верностью не отличалась. Ганнибал пытался по-своему «образумить» жену: держал ее под караулом, не останавливался и перед жестокими наказаниями. Одна из комнат семейного жилища обращена была в пыточную: в кольца, ввернутые в стену, продевали руки несчастной жены, и она повисала в воздухе. Плети и розги свистели в воздухе, заглушая крики бедной Евдокии. В деле есть свидетельства, что чернокожий муж «бил и мучил несчастную смертными побоями необычно», «грозил её, Евдокию, убить», если не признается та в злонамеренных кознях.

Вот уж, поистине, заклевал чёрный ворон белую лебёдушку!

Судьба бедной Евдокии Андреевны плачевна. В течение пяти лет до решения суда Евдокии, арестантке Госпитального двора, где томились узники, пришлось влачить самое жалкое существование. Муж на пропитание денег не давал, и только милостыня добрых людей спасала её от голодной смерти. Семейная драма, несмотря на полный разрыв супружеских отношений, тянулась мучительно долго. Дело о разводе, положительно для Ганнибала, решилось лишь в 1753 году: жену Евдокию признали виновной и сослали в Староладожский монастырь «в труды монастырские вечно».

Так что, зная всю ту трагическую фамильную историю, Пушкин и отождествил неведомого им темнокожего прадеда, «царского арапа», с чёрным вороном!

Не только в стихах, но и в прозе не забыта поэтом эта загадочная полумифическая птица: вран, или ворон, для него – тёмный «символ казни». А вспоминает о том Александр Сергеевич в дни своего памятного «Путешествия в Арзрум» в 1829-м: «Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. “Что за гора? ” – спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: “Это Арарат”. Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к её вершине с надеждой обновления и жизни, – и врана и голубицу излетающих, символы казни и примирения…»

Как не вспомнить и калмыцкую сказку, что по дороге в Белогорскую крепость сказывает Пугачёв жаждущему спасти свою милую невесту Петру Гринёву?

«– Слушай, – сказал Пугачев с каким-то диким вдохновением. – Расскажу тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка. Однажды орёл спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсего только тридцать три года? – Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьёшь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орёл подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орёл да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орёл клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что Бог даст! – Какова калмыцкая сказка?

– Затейлива, – отвечал я ему. – Но жить убийством и разбоем значит по мне клевать мертвечину».

Сказка та и в самом деле затейлива! Да, один из её «героев» – ворон-падальщик, он же и «долгожитель». Но Пугачёву-то по сердцу орёл, питавшийся, как и он, разбойник Емелька, живой человечьей кровью! Где и когда слышал ту притчу сам Пушкин (по одной из версий, поэт записал сказку во время поездки по следам Пугачёва, а сказывала её будто в тамошнем краю оренбургская казачка Агриппина Невзорова, крещёная калмычка), или же сказка о вороне и орле явилась под его гениальным пером, сразу определив для каждого из героев «Капитанской дочки» и жизненное кредо, и судьбу? В любом случае, без той калмыцкой сказки образ «милостивого душегубца» Емельяна Пугачева потускнел бы.

Не случайно и Пушкин посчитал за нужное привести в своей «Истории Пугачёва» допрос, что чинил граф Пётр Иванович Панин пленённому им бунтовщику: «– Кто ты таков? – спросил он у самозванца. – Емельян Иванов Пугачёв, – отвечал тот. – Как же смел ты, вор, назваться государем? – продолжал Панин. – Я не ворон (возразил Пугачёв, играя словами и изъясняясь, по своему обыкновению, иносказательно), я воронёнок, а ворон-то ещё летает».

Пушкин поясняет ту дерзкую присказку самозванца так: «Надобно знать, что яицкие бунтовщики, в опровержение общей молвы, распустили слух, что между ими действительно находился некто Пугачёв, но что он с государем Петром III, ими предводительствующим, ничего общего не имеет. Панин, заметя, что дерзость Пугачёва поразила народ, столпившийся около двора, ударил самозванца по лицу до крови и вырвал у него клок бороды. Пугачёв стал на колени и просил помилования. Он посажен был под крепкий караул, скованный по рукам и по ногам, с железным обручем около поясницы на цепи, привинченной к стене».

Ну а за усмирение кровавого пугачёвского бунта, за поимку «чёрного ворона», граф Панин, генерал-аншеф и сенатор, награждён