И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков Страница 40

им из своего отечества на новую родину. И когда маленький Владимир Мономах как-то раз тяжело заболел, то именно обращенная молитва к сему поясу, украшенному изображением распятого Господа, по всеобщему мнению, даровала ему исцеление (в дальнейшем сие изображение вместе с поясом было принесено в дар Печерскому киевскому монастырю, и пояс этот послужил мерой для основания церкви Успения).

Итак, с самого отроковического возраста, когда маленький человек жадно впитывает все главные краски и всю основную мудрость мира, в сердце и душу Владимира входило православие. Не могло не пройти бесследно для него и впечатление от выздоровления вследствие молитвы. То есть молодой князь рос религиозным человеком.

И таким образом православие с его нравственными императивами причудливо мешалось в его душе с поучениями родителей и воспитателей, с тем, с чем он зачастую каждодневно сталкивался, с тем, чему он бессознательно старался следовать и подражать, словом, характер Мономаха лепился как причудливый симбиоз достоинств и недостатков, кои обнаруживались сообразно тем обстоятельствам, с которыми его сталкивала жизнь и которые зачастую служили следствием главной его черты характера – и благоприобретенной, но и воспитанной и им самим, и окружающими его, – неутомимой, непрерывной деятельной активности.

Мир перед глазами маленького князя разворачивался иногда избыточно многоцветный, неоднозначный, и требовались незаурядные ум и воля, дабы не заблудиться в его обманчивой простоте. И столь же обманчивой многомерности. Обыденная жизнь его семьи, в принципе типичной княжеской семьи своего времени, и ее окружения складывалась из скрупулезного до мелочности соблюдения всех богослужебных обрядов, усердного – до изнеможения, до предельной истомы, – парения в банях и разговения после них, почти ежедневной беседы-застолья с боярами и ближней дружиной, когда беседы эти почти столь же часто сопровождались здравицами под высоко поднятый турий рог и звоном гуслей. И конечно – охоты.

Этого, без сомнения, любимейшего занятия русских князей и вообще воинов, ибо краткие мгновения опасности в борьбе с диким зверем служили хорошей тренировкой тела и души людей, жизнь и судьба которых были почти постоянно связаны с войной и из которых только чрезвычайно редкие, буквально считаные единицы, доживали до старости; удел же всех остальных был пасть в бою с врагами-захватчиками.

Часто – по пылкости натуры – причина начинала путаться со следствием, охотой продолжали упиваться даже тогда, когда начинали доноситься слухи о возможном нападении кочевников и о том, что очередной князь-изгой решил пытать судьбу и счастье и подался в далекую Тмутаракань. Но когда слухи становились уже зловеще-определенными – промедлению не было места, и княжеская дружина во главе с самим князем вихрем летела на врага-обидчика.

Поэтому и приравнивалась почти охота к рати. Поэтому и напишет позднее Мономах в поучении к своим детям: «Дети, не бойтесь ни рати, ни зверя, делайте мужское дело; ничто не может вам вредить, если бог не повелит. Божье блюдение лучше человеческого».

Князь знал, о чем писал, – войны на его век в зрелые (да, пожалуй, уже и юношеские годы) выпадет с лихвой, что до охоты, то, как он сам напишет в своем поучении, с молодости он принимал участие в молодецких утехах отца и его окружения. Диких коней он живыми вязал своими руками, лесной бык (тур) метал его на рога, олень бодал, лось топтал ногами, кабан (вепрь) однажды в молниеносной тесной схватке ударом клыка сорвал ему меч, висевший на боку, медведь в другой раз прокусил ему одежду, рысь валила его вместе с лошадью.

Подобные ощущения не могли пройти для юноши бесследно – страх близкой смерти мог или закалить душу, или сломать ее: хрупкая сталь ломается, помещенная из пламени в лед, булат лишь крепнет. И судя по тому, что подобные случаи на охоте произошли с Владимиром не раз и не два – равно как и вся его дальнейшая государственно-полководческая деятельность, – он был из породы булата.

Отдых великого князя Владимира Мономаха после охоты. Художник В.М. Васнецов

Душа его калилась, вытягивалась, закалялась. Меж наковальней княжеско-порубежной жизни и степным молотом: вслед за первой битвой отца почти сразу же по приезде в Переяславль были и другие. Чаще – успешные, но иногда – и нет. В первом случае маленький княжич видел удачливое лицо войны – с добычей, с радостными лицами воинов, свершивших свой ратный долг и выручивших своих ближних, с мгновенно расцветающим торгом. Но и с унижением пленников, вчера еще свободных, а ныне – уже невольников, с острой христианской жалостью к ним, жалостью, которая не мешала ясной мысли, высказанной взрослыми, что, проиграй отец эту битву, и, возможно, самому ему с семейством быть во прахе на невольничьем торгу. Именно эти чувства переполняли Владимира, когда его отец пришел после победного похода на внезапно нагрянувших торков в 1060 году. Тогда эти кочевники были рассеяны окончательно и навсегда, перестав являть собой опасность для Руси, и страна получила несколько лет передышки. Хотя и омрачаемой ожиданиями новых битв с новыми врагами.

Пока же в порубежье царил мир, и отец, памятуя, что век человеческий недолог, особенно на границе и особенно воина-предводителя, идущего впереди рати, торопился передать маленькому Мономаху мудрость, почерпнутую из жизни и из книг, мудрость, которая станет в будущем для молодого князя правом властвовать над людьми.

И поэтому – долгие беседы с сыном, тренировка его тела, души и разума, знакомства с умными, знающими и державно мыслящими людьми, среди которых по праву значимости первое место занимают Печерские старцы.

Отец и сын пришли в тесную пещерку настоятеля Печерского монастыря Феодосия, собственноручно отрытую им во влажной глине приднепровской кручи. Владимира поразила крайняя простота, нарочитая как бы бедность кельи, где каждый штрих аскетического бытия, казалось, кричал о полном отказе от всего земного. Это было разительным контрастом с привычным великолепием княжеского быта.

И могло бы вызвать протест-отторжение или насмешку молодого княжича, если бы не бесконечно мудрые глаза старца, казалось, видевшие человека насквозь и улавливающие еще только нарождающуюся мысль в душе собеседника.

Владимир слышал о старцах множество удивительных историй, плакал от жалости к ним и от умиления их подвижничеством, но одно дело лишь слышать, хотя и рассказываемое талантливыми рассказчиками-монахами, когда масса ежеминутно обрушивающихся впечатлений окружающего мира смазывает суть и способствует абстрактному пониманию и быстрому забыванию, другое дело увидеть все это своими глазами. Этот низкий земляной потолок, крайнюю простоту окружающей старца утвари, колеблемый малейшим дуновением огонек свечи, бросающей таинственный рассеиваемый свет на скругленные углы пещеры, какие-то по-особенному проникновенные иконы, глаза, изображенные на которых, равно как и весь внешний