И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков Страница 39

Опасность постоянная, неизбывная, уже долгие столетия иссушавшая людские души и грозившая ежечасной гибелью. Степь жила своей непонятной русичам жизнью, всем своим укладом являя антагонизм со своими оседлыми соседями, ибо глазам степняка-кочевника было больно, когда даже на самом горизонте он видит кибитки соседа. Он хочет быть наедине со своими стадами и своей степью, и в каждом он видит своего врага-конкурента. В каждом, кто даже живет с ним одинаковой жизнью; в оседлых же соседях он видит единственно свою законную добычу, ибо там, у оседлых племен, он может отобрать все, что нужно для жизни и что не производят в Степи, занятой войной и кочевьем.

Жить на границе с подобными соседями, когда границы проходят в основном лишь в твоей голове, – удел не слабых духом людей. Осторожный в междукняжеских спорах Всеволод не был трусом. он был смел высшей смелостью мужчины, который уверен в себе и знает, что сможет защитить свой род.

Спокойное мужество отца – лучший пример для сына, из которого хотят воспитать воина. И пример, достойный для подражания. Храбрый воин, осторожный, разумный и расчетливый политик, примерный семьянин, всегда ласковый, ровный, спокойный, широко и разносторонне образованный человек. Таков был отец Мономаха. Иное дело, что ему не всегда хватало энергии и напористой властности, но это уже не его вина – обделила судьба.

Зато этим же она в полную меру наделила самого Владимира, и он с ранней юности станет правой рукой отца во всех державных начинаниях.

А рядом с отцом мать – также разносторонне образованная и умная, так же, как и муж, поневоле искушенная в интригах, но не в каких-то патриархально-домашних, а в интригах византийских, интригах как особом искусстве, как неприменном атрибуте поведения для всех желающих выжить и властвовать. И все это постепенно будет передано сыну. Вместе с неизбывной любовью к восточной утонченной роскоши и раздумчивым чтениям вслух (отец читал, как правило, про себя).

И на это накладывалась краса окружающего мира, поражающая воображение величественность Киева (куда Владимира начали брать отец с матерью с раннего возраста). И тут же – Степь.

Маленький княжич видел, какие усилия прикладывает его отец к обороне порубежья. И как яростно старается вся земля в подготовке к будущим войнам (никто не сомневается, что они будут, но жизнь от этого не заканчивается, а лишь наполняет радостным смыслом каждый мирно прожитый день). Переяславские землекопы, древоделы, камнесечцы работали не покладая рук, обновляя грандиозные Змиевы валы, с незапамятных времен отделявших Русь от Степи. Дозоры всегда были начеку, до боли в глазах высматривая весь степной окаем. Дружина, состоящая из воинов, готовых к любым битвам, ежедневными изнурительными тренировками доводила до совершенства свое нелегкое мастерство.

К этому готовили и самого Владимира, недавно прошедшего обряд пострига (оставшегося со времен языческих, когда ребенку оставляют лишь длинный локон и впервые сажают на коня, тем самым показывая, что в роду появился мужчина, после чего мальчик переходит из ласковой атмосферы женского терема матери в руки дядьки-пестуна, который отныне готовит из него воина. Отсюда и пословица: «невеста родится, а жених на конь садится»).

Военное воспитание маленького Владимира происходило на глазах старшей дружины Всеволода (а часть ее – и лучшую – составляли прежние приближенные Ярослава, не пожелавшие служить Изяславу и уехавшие в Переяславль вместе с Всеволодом), которые служили ему образцом храбрости и осторожности, мудрости и беззаветности, источником знаний и умений, необходимых для воина и властителя.

Всей своей жизнью они учили его, что кто смел – тот и съел, что главное – это сила: если ты получил что-либо вооруженной рукой, то после ты всегда найдешь слова, оправдывающие это и доказывающие необходимость сего деяния. Ибо победителей не судят, победитель всегда прав. Если он достаточно силен, чтобы всегда быть готовым доказать, что он – именно победитель. Этому же учил его и отец, подкрепляя свои собственные мысли вычитанным из многих умных книг, ибо он знал пять языков – греческий, латинский, немецкий, венгерский и польский (не считая разговорного половецкого), а книги этих народов в избытке были наполнены подобной мудростью. Слышал Владимир подобное и от матери, которая, говоря об истории византийских правителей, иногда в увлечении рассказывала такое, что лишь недоуменный ужас в глазах сына заставлял ее останавливаться.

И все вместе – и родители, и их советники – внушали ему мысль, что князья – не такие люди, как все, что им в силу тяжести их державного служения позволено больше, нежели всем иным прочим простым людям, ибо их поступки влияют на судьбы государства и поэтому не могут быть судимы обычным судом.

А в подтверждение этому Мономах вспоминал свой первый выезд в 1059 году в Киев, где собрались все Ярославичи, все, происшедшие от его корня, и то, как они смотрели друг на друга, – как сидящие в засаде пардусы, каждый ожидая от каждого подвоха, каждый не любя каждого. И как здесь он впервые увидел в отце не обычного мягкого книгочея, а такого же, как все, державного князя, угрюмо-недоверчивого и напряженного, хитроумного и внешне-спокойного: броня эпической выдержки, которую он носил в Переяславле, где был он первым и не надо было демонстрировать иное, здесь приоткрылась, и он явил собой подлинный облик власти.

Великий князь Всеволод Ярославич. Художник В.П. Верещагин

А за всей колготней и осторожными подставками Ярославичей с безразличием наблюдал изможденный старец с кипельно-белой длинной бородой – брат Ярослава Мудрого Судислав, выпущенный племянниками из поруба. Чтобы тут же уйти в монастырь. (А ведь он мог – и это понимали все – по обычаю и закону претендовать на киевский стол, но за ним не было силы, а стало быть, и никаких прав.)

Впечатления накладывались на впечатления, мысли и образы начинали властно формировать скорого властителя. Впечатления разные…

Вот впечатления от посещения храмов и чтения душеспасительных книг православных. Скромное убранство небольших переяславских церквей и ошеломляющее впечатление от Киевской Софии с ее поистине византийским, императорским великолепием и роскошествами. Этот завораживающий глаз и душу блеск Софии накладывался и дополнялся горячими рассказами матери о Софии Царьградской, о прочих храмах и монастырях византийских.

Добавим к этому и такой факт: у одного из ближайших бояр Всеволода, варяга Шимона, были золотые венец и пояс с иконы Спасителя, привезенные