Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 40

Короленко скончался 25 декабря 1921 г. В день его похорон, 28 декабря, в Москве проходил Всероссийский съезд Советов, почтивший память писателя вставанием. «Правда» опубликовала небольшую статью-некролог А.В. Луначарского «В.Г. Короленко». Эта статья, как и другие обращения наркома к личности писателя после его смерти, представляла собой не что иное, как своеобразный ответ Луначарского на письма к нему Короленко.

Нарком повторял рассуждения 1918 г.: говорилось о заслугах Короленко, «бесспорно, крупнейшего мастера слова из всех современных писателей», «представителя правды, народной чести, благородного служителя любви». Но все это вновь относилось лишь к дореволюционным временам. «В.Г. Короленко весь в прошлом», – убеждал нарком, говоря о «естественности» отхода писателя «от нашей великой революции». «В его душе, в сущности говоря, не было ни одной струны, которая могла бы звучать в унисон с суровыми буднями подлинной, жестокой, беспощадной деловой революции, в волнах потока которой неизбежно кружится много грязи и мути. Ее исступленный рев, шрамы ее лица и грязный ее подол – все это Короленко видел… Кроме мягкосердечия, мешала Короленко понять роль революции и его, можно сказать, наивная приверженность к идеям демократии, всей лживости которой он отнюдь не разгадал»[142].

Обратим внимание на красноречивые слова наркома о «беспощадной» революции, в волнах которой «кружится много грязи и мути», о «лживости» демократии. Это еще раз убеждает в том, что нарком вовсе не был «голубем» революции, а скорее ощущал себя «непримиримым ястребом».

Пожалуй, в наиболее законченной и откровенной форме свои взгляды на судьбу морали в революционную эпоху Луначарский выразил как раз в статье «Праведник», написанной в октябре 1923 г. и посвященной Короленко. Помещена она была в популярном в то время иллюстрированном еженедельнике «Красная нива» (1924. № 1) и во многом повторяла прежние высказывания наркома о таланте и гуманности Короленко, имевших, правда, значение лишь в «проклятом» прошлом. Но автор пошел в статье еще дальше, связав все черты облика писателя воедино в образе «праведника». Нельзя сказать, что для 1923 г., когда в стране разгоралась антирелигиозная истерия, такая оценка писателя была лестной. Скорее наоборот. В атмосфере низвержения «старых» моральных устоев слово «праведник» (по В. Далю, это человек «праведно живущий; во всем по закону Божью поступающий, безгрешник») воспринималось как уничижительное.

Назвав Короленко «праведником», Луначарский облегчил себе осуждение его взглядов, а также любых других попыток «моральной критики» политики большевиков. По словам наркома, «само праведничество, сама незапятнанность одежды несомненно включает в себя нечто, очевидно, глубоко неприемлемое для революционных эпох». Далее автор проясняет: «…Завидовать праведнику в наших условиях нечего, ибо праведническое воркование вовсе не есть исполнение своего социального долга в наше время. Даже наоборот. В такие времена… всякое миротворчество, всякое размахивание масличными ветвями досадно обеим враждующим сторонам… И прекрасно понимая, что именно воины, а не праведники нужны сейчас священнейшим знаменам человечества, мы можем осудить с достаточной суровостью этические нарекания или укоризненные воркующие советы праведника»[143].

А.В. Луначарский в неофициальной обстановке (РГАСПИ

Никаких «нареканий», никаких «советов» – такими радужными глазами видит нарком все происходящее вокруг, рассуждая о необходимости для строительства нового общества многих «предпосылок, политых человеческой кровью»: «Праведник в ужасе от того, что руки наши обагрены кровью. Праведники в отчаянии по поводу нашей жестокости… Праведник никогда не может понять, что любовь жертв искупительных просит, да не только жертв со своей стороны (это-то праведник, пожалуй, и поймет), а и принесение в жертву других, как это водится во всякой жестокой сече. И в то самое время, когда праведник осуждает нас за это перед лицом любви, мы перед тем же лицом и не менее сурово осуждаем его. Мы для него палачи, а он для нас болтун».

Вот и результат полемики: все взгляды оппонента сведены к «болтовне». И тут уже уместными становятся такие кощунственные слова: «Эстетическая мораль не для революции… Человек, способный найти красоту в революции, должен любить не законченную форму, а само движение, саму схватку сил между собою, считать чрезмерность и безумство не минусом, а плюсом»[144].

Спор наркома с Короленко на темы «революции, насилия, нравственности», как навязчивая идея, долгие годы занимал думы Луначарского, и именно поэтому во многих его работах и выступлениях 1920-х – начала 1930-х гг. встречается имя писателя. В 1930 г. Луначарский переработал свою статью «Праведник», изменив ее название и убрав из нее некоторые наиболее хлесткие фразы, в том числе слова, где писатель был назван «болтуном». В таком исправленном и частично дополненном виде статья была помещена в качестве предисловия к собранию сочинений Короленко.

В 1931 г. в статье «В зеркале Горького» Луначарский вновь сквозь призму горьковского взгляда на своего «старшего товарища» по писательскому цеху попытался представить Короленко в полуироническом образе «рыцаря прогресса», «лучезарного» либерала. Он уверял читателей, что «интеллигентщина, в которой купался Короленко, научила его фразе, – и там, где он этой фразы не находил, – там он чувствовал себя приблизительно так, как тургеневские либералы-отцы перед Базаровыми». Автор упрекал писателя, что тот не понял особой «этики» марксизма, которая «исходит не из каких-то психологических сердечных глубин, а прочно вырастает… на твердой базе материальных интересов»[145].

Вновь возвращаясь к письмам Короленко, запомнившегося автору после встречи в Полтаве «седым и сутулым стариком», Луначарский писал, что в этих письмах писатель «старался, адресуясь через мою голову к большевикам и общественному мнению, защищать свой революционный либерализм и усовещивать людей революционного насилия. Конечно, при этом Короленко наговорил много благодушных и добросердечных пошлостей». Очевидно, что прошедшие годы не изменили отношения Луначарского к Короленко. Он продолжал считать его письма плодом заблуждений писателя, которые жизнь «победоносно» развеяла. А ведь тогда шел 1931 г. – год раскручивания маховика «сплошной» коллективизации, год начинавшегося нового голода и очередного взрыва «максимализма» в стране. Перекидывая мостик во времени, Луначарский размышлял о возможной эволюции Короленко: «Доживи он – вот хотя бы до сегодняшнего дня, до третьего решающего года (первой пятилетки. – С. Д.) – большим вопросом остается, какова была бы его позиция – та же ли самая, нейтральная, но недоброжелательная… или… уже радостная, уже совсем к нам близкая»[146].

В истории «Писем к Луначарскому» Короленко как в капле воды отразился весь драматизм революции и Гражданской войны, который на широкой документальной основе был воссоздан автором настоящей книги в исследовании «Владимир Короленко и революционная смута в России. 1917–1921» (М., 2017). И