Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди Страница 39

Годы спустя Рассел опишет этот вечер в своей автобиографии в пророческих тонах. Ничто уже не было прежним, утверждает он. «Моя жизнь до 1910 года и жизнь после 1914-го были разделены так же резко, как жизнь Фауста до и после встречи с Мефистофелем, – пишет он. – Я прошел процесс омоложения, начало которому положила Оттолайн Моррелл, а продолжила война».

Влюбиться в одно мгновение? Это снова попахивает тем же «мгновенным кармическим озарением», которое якобы случилось с ним в 1901 году, когда он вдруг стал пацифистом. Но теперь, десятилетие спустя, его гипербола действительно кажется правдоподобной. Берти изливает Оттолайн душу. Он несчастен с Элис. Все эти долгие, холодные годы. Потерянные годы. Он опустошен. Напряжен до предела. «Он был охвачен желанием обладать мной и сбросить несчастье собственной жизни, – пишет Оттолайн. – Словно он внезапно восстал из могилы и разорвал сковывавшие его путы». Берти описывает этот роман как «омоложение». Пробуждение. Это далеко не просто интрижка – для него это настоящее. Десять лет он был сжатой пружиной, и в тот последний день зимы 1911 года его пружина наконец разжалась.

Рассел парит на седьмом небе. Ликующий. Влюбленный. Полный надежд. «В тот вечер у меня не было полной близости с Оттолайн, – вспоминает он, – но мы договорились стать любовниками как можно скорее». Его настроение – это истинное счастье. «Один из тех редких моментов, когда жизнь казалась всем тем, чем она могла бы быть, но почти никогда не бывает», – пишет он. Этот роман – настоящее палящее солнце после пасмурного десятилетия горьких супружеских страданий и «холодной и безответной любви» Королевы Математики.

Биографы и историки единодушны в том, что этот роман имеет фундаментальное значение для них обоих – но особенно для Рассела. Он не просто стал последней каплей, заставившей его наконец сбежать из постылого, безрадостного брака. Он заставил его переключиться с математики на политику. Рассел и раньше разделял социальные взгляды Оттолайн, но теперь, вдохновленный своей музой, он отдался им со всей страстью.

Биографы, однако, расходятся во мнениях о глубине чувств Оттолайн к нему. Но ведь биографы полны собственных желаний и ожиданий в отношении своих героев. Они часто видят только то, что хотят видеть.

* * *

Один из биографов Оттолайн настаивает, что Берти ее на самом деле не привлекает – по крайней мере, сексуально. То, что она ищет, – это некая форма интенсивного и стимулирующего интеллектуального удовлетворения. Биографы Рассела же настаивают, что это горячий, страстный роман и одновременно теплая дружба. И они не ошибаются. Следующие три десятилетия они остаются близкими друзьями – даже когда «привилегии» их дружбы иссякают. С 1911 по 1938 год Рассел написал Оттолайн около 2500 писем, а она ему – почти 2000. Порой они обменивались четырьмя письмами в день – хроника полжизни: забавная, милая, странная и увлекательная.

В самом начале романа Оттолайн заявляет Берти, что не бросит Филипа. Он решает, что такой расклад его устраивает, даже с учетом того, что она расскажет Филипу. Более того, вдохновленный ее открытостью, он решает, что должен рассказать всё Элис. Это заканчивается плохо. Элис в ярости, и разговор выливается в огненную драму – как, в сущности, и все беседы в стиле «дело не в тебе, дело во мне».

Чего ожидает Берти? Он что, не понимает очевидного? Возможно, он думает: если новая договоренность кажется разумной ему, она непременно должна показаться разумной и Элис. Ведь у них все было так плохо и так долго. Она должна это видеть! Настоящий разрыв произошел девять лет назад, когда он разлюбил ее во время Англо-бурской войны. Тот факт, что они оставались вместе еще 10 лет, лишь отсрочил неизбежное. Что им теперь остается, кроме как жить дальше?

Глупцы видят лишь то, что хотят видеть, и нет большего глупца, чем мужчина в первых муках любви. «Мудрейший глупец Англии» – так будут публично насмехаться над Расселом в грядущие годы.

* * *

Элис ожесточена. Большую часть этого тягостного десятилетия она ждала, что Берти одумается. Она рассчитывала, что он в итоге найдет путь к тому, чтобы остепениться, а не сбежать. И завести интрижку с женой лучшего друга ее брата? Это невыносимо! Разговор между ними – его признание – скатывается в апокалиптическую ссору. Неловкую. Злую. Полную негодования. Печальную. Это безобразный exeunt omnes – уход со сцены, который приводит 16 лет брака к резкому финалу: падению Икара с оплавленными крыльями.

«Затем я уехал на своем велосипеде, и на этом мой первый брак закончился», – напишет Рассел позже в автобиографии.

На следующий день Элис угрожает раскрыть роман и устроить именно тот публичный скандал, который погубил бы репутацию Рассела. Берти угрожает покончить с собой, если она это сделает, – шаг, который он позже признает гнусной манипуляцией. Но это срабатывает. Элис молчит. А всего несколько дней спустя умирает ее мать. Когда Рассел навещает Элис, чтобы утешить ее, разыгрывается еще одна ужасная сцена. Они спорят. Она зла. И говорит об этом прямо. Он говорит еще больше. Они ссорятся. Элис настаивает, что должна рассказать своему брату, Логану. В конце концов, он лучший друг Филипа. Возможно, ему следует знать, говорит Рассел. «Возможно, и следует».

Но прежде чем это успевает случиться, пресловутое шило само вылезает из мешка.

В мае 1911 года, спустя несколько недель после начала романа с Берти, Оттолайн и Филип устраивают званый ужин, где почетным гостем становится Уинстон Черчилль. Присутствует и Генри Джеймс. Но вечер терпит фиаско. Черчилль не любит Джеймса, а Оттолайн не особо жалует Черчилля. «Он очень риторичен», – пишет она (мягко говоря о его напыщенности).

На вечере также присутствует Вирджиния Стивен (которая вскоре выйдет замуж и станет Вирджинией Вулф). Там же и Роджер Фрай, художник и критик, с которым у Оттолайн была мимолетная интрижка. Годом ранее Оттолайн помогла Фраю запустить в Лондоне крупную выставку современной французской живописи. Она шокировала британскую публику, вскормленную разве что на Джоне Сингере Сардженте, которого Фрай считал «прошлым веком». На его выставке были десятки работ Ван Гога, четырнадцать Сезаннов, восемь Мане (включая знаменитый «Бар в „Фоли-Бержер“»), пара Пикассо и восемь обнаженных натур Гогена. Выставка стала революцией. Она воспламенила лондонское общество, а сам Фрай оказался в эпицентре пожара. Скандал едва не уничтожил его репутацию, но в итоге сделал его самым влиятельным арт-критиком начала XX века. «Лондон еще не видел ничего подобного