«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина Страница 38

цветут в Алупке. Роза, посвящённая месье графу, относится к вечнозелёным вьющимся видам, чьи длинные ветви способны целиком закрывать домики, а цветы именно этого сорта от 6 до 8 в букете имеют размер розы столепестной, они ярко-розового, почти тёмного цвета».

Плетистые розы, именованные в честь графской четы, явились достойным украшением не только дворцового парка Воронцовых в Алупке, но и прославленных розариев Европы. Радовали вьющиеся цветущие кусты глаз путешественников, посетивших Южный берег Крыма, и один из них не поленился поверить свои восторги дневнику: «Здесь роза нежная, роскошная в ярких отливах цветения взбежала на высокое дерево и причудливо светится красою своею между яркою и густою его зеленью. Эта роза сметливым Гартвисом названа графинею Воронцовой и известна уже под этим названием в Гамбургском и Английских каталогах садоводства. Любители наперерыв ищут приобретать этот милый цветок, эту особенную разновидность розы из обширного ея поколения».

И верно, вслед за Омаром Хайямом, поклонники сей дивной розы, именованной в честь очаровательной графини, могли бы воскликнуть:

Утром роза раскрыла под ветром бутон,

И запел соловей, в её прелесть влюблен.

Но вот розе, наречённой в честь всесильного сановника графа Михаила Воронцова, позже – светлейшего князя и генерал-фельдмаршала, первого хозяина Воронцовского дворца, увы, не судьба была дожить до нашего века. Зато розовый куст, известный как «Comtesse Woronzow», и по сей день благоухает перед верандой фамильного дворца в Алупке, – стоит лишь подняться по величественной «Львиной лестнице», чтобы вдохнуть вечно свежий пьянящий аромат старой розы.

Всё в жертву памяти твоей…

Жаль, что любоваться той исторической розой не довелось Александру Сергеевичу, былому обожателю графини. И воспевшему грацию и чары Елизаветы Воронцовой, истинной «графини-розы».

Дуэт Розы и Соловья

Давным-давно десятилетняя Таша Гончарова записала в своей ученической тетрадке: «Просодия учит стопосложению и механическому составу стихов…» И далее в своём сочинении размышляет о том, чем различаются между собой ямб и хорей, дактиль и анапест и в чём особенность пиррихия.

Букет роз. Художница Наталья Гончарова, тёзка и дальняя родственница Натали. Начало XX в.

Рассуждает «о стихе дактило-хореическом» и «анапесто-ямбическом», о рифмах, кои «разделяются на мужские и женские, на богатые и полубогатые», и о том, как «сочетание мужских стихов с женскими производит красоту в стихотворстве».

Приводит в пример неровные стихи, которыми «по большей части пишутся басни и сказки»:

Прошедшею весною,

Вечернею зарею

В лесочке сем певал любезный Соловей.

Пришла опять весна: где друг души моей?

Ах, нет его! Зачем он скрылся?

Зачем? В лесочке поселился

Хор галок и ворон. Они и день и ночь

Кричат, усталости не знают,

И слух людей (увы!) безжалостно терзают!

Что ж делать Соловью? – Лететь подале прочь!

Жестокие врали и прозой и стихами!

Какому Соловью петь можно вместе с вами?

И как неожиданно сбылись те строки, что когда-то девочка Таша Гончарова записала в ученическую тетрадку. Теперь в этих безыскусных строках старой басни чудится некое предчувствие беды… Суть басни проста и гениальна: никогда истинному певцу не ужиться с крикливым вороньим хором.

Какому Соловью петь можно вместе с вами!

Это последняя строка. Перевёрнута страница, тетрадь закончилась. А чуть ранее, вот оно, двустишие:

…звезду златую

Смерть сорвала.

Нет, поистине, в двадцать первом столетии, когда о судьбе Наталии Гончаровой столь много известно, её ученические записи несут скрытый сокровенный и провидческий смысл. Что ж, «бывают странные сближения».

…Но кто автор той трагической басни, что запала в душу будущей избраннице великого поэта? Оказалось, сам Николай Михайлович Карамзин, славный русский писатель и историк! Год рождения басни «Соловей, галки и вороны» – 1793-й, а спустя три года увидела она свет на страницах первого русского альманаха «Аониды».

Розы Бахчисарая. Фотография Л. А. Черкашиной. 2000 г.

Отдал поэтическую дань влюблённому в «деву-розу» певцу-соловью и Александр Сергеевич:

О дева-роза, я в оковах;

Но не стыжусь твоих оков:

Так соловей в кустах лавровых,

Пернатый царь лесных певцов,

Близ розы гордой и прекрасной

В неволе сладостной живёт

И нежно песни ей поёт

Во мраке ночи сладострастной.

В иных стихах «персидская сладость» и восточная витиеватость как-то сами собой исчезают, заглушаемые тревогой и страстями:

В безмолвии садов, весной, во мгле ночей,

Поёт над розою восточный соловей.

Но роза милая не чувствует, не внемлет,

И под влюбленный гимн колеблется и дремлет.

Не так ли ты поёшь для хладной красоты?

Опомнись, о поэт, к чему стремишься ты?

Она не слушает, не чувствует поэта;

Глядишь – она цветёт; взываешь – нет ответа.

Но ещё ранее немолчные струи Бахчисарая навеяли поэту те волшебные мелодичные строки:

Одни фонтаны сладкозвучны

Из мраморной темницы бьют,

И, с милой розой неразлучны,

Во мраке соловьи поют…

Почти в то самое время, когда слагались эти строфы, подросток Таша Гончарова старательно переписывает в ученическую тетрадку ту самую басню о Соловье, наделённую неким провидческим смыслом.

И соловей во мгле древес

Напевы звучные заводит.

Соловей – птица особая, слушать соловьиное пение – уже величайшее наслаждение, и не дай бог лишиться разума, сойти с ума:

А ночью слышать буду я

Не голос яркий соловья…

К слову, и самого поэта современники будут величать Соловьём. Свидетельством тому строки Гнедича, вдохновлённого «волшебством… песнопений», обращённые к Пушкину:

Уши закрой от похвал и сравнений

Добрых друзей;

Пой, как поёшь ты, родной Соловей!

А далее шли и вовсе возвышенные сравнения! Какое счастье, что Пушкину удалось услышать их при жизни!

Ты наш Баян!

Небом родным вдохновенный,

Ты на Руси наш Певец несравненный.

Недаром и сам поэт «окрестил» соловья как царя «лесных певцов»!

Другой яркий тому пример. Петербургский адрес, – «на Фурштатской, в доме Алымова», где молодая чета Пушкиных поселилась вскоре после свадьбы, – помнился Натали необычным подарком – поэтическим подношением от графа Дмитрия