Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина Страница 32

первое, единственное мое счастие – семья. С таким чувством пошел я к ней, к моей сестре. Что же в ответ? – «Расстаться!» Она уверяет меня, что не от недоверчивости – а для сохранения твоей и ее репутации!.. Я не раскаиваюсь в своем пожертвовании – можно ли раскаяться когда-нибудь в том, что возвышает душу! Но я надеялся им заплатить за счастье… Между тем мы были бы счастливы, счастливы в своей семье, и свидетель был бы у нас Бог! Теперь что мне осталось? Начинать новую жизнь без цели, без бодрости – и за каким счастьем гнаться? Так и быть! Все в жизни к прекрасному средство! Но сердце ноет, когда подумаешь, чего и для чего меня лишили». Екатерина Афанасьевна твердо решила выдворить Жуковского из своей семьи. И никакие его жертвы не могли этому помочь. Она стремилась устроить Машу по своему хотению, выдать ее замуж за порядочного человека. И Жуковский со своей тайной любовью этому мешал. Бедная Маша была в растерянности, так долго она жила в атмосфере любовного обожания Жуковского и привыкла верить и подчиняться ему во всем. И вдруг такой поворот, не только мать, но ее любимый и ее кумир просит ее забыть о нем и сделать совсем другой выбор. Думать только о своем счастье, забыть все былое! Как раз в это время около Маши стал увиваться приятель Воейкова генерал Красовский. Он стал искать руки Маши, и Воейков его в этом поддерживал. Но Машина душа была полна Жуковским, она совершенно не была готова к замужеству. Красовского она почти не знала и потому всячески его избегала. Жуковский же от этой затеи пришел в ужас, так легко отдать кому-то свою обожаемую Машу он оказался совершенно не готов. Конечно, он и Маше и Екатерине Афанасьевне заявил, что от счастья своего отказывается, он теперь только «брат» Екатерине Афанасьевне и «отец» Маше. Теперь он печется лишь о счастье Маши, и конечно, ей надо выходить замуж, но все-таки за того, кто ей понравится, а не за первого встречного генерала. То есть одно дело писать, что он теперь только «отец», и другое дело – по-настоящему и навсегда отказаться от своего счастья.

Жуковский выступил против Красовского. Воейкому и Екатерине Афанасьевне это не понравилось. Это все привело к тому, что за Жуковским завели надзор. С Машей наедине быть нельзя, никаких разговоров и объяснений – это опасно.

Екатерина Афанасьевна не оценила вполне высокой добродетели ни Жуковского, ни дочери своей! Обоим она показала недоверчивость и тем глубоко их оскорбила. Но послушная Маша покорялась воле матери. А теперь и воле Жуковского.

Жуковский был оскорблен. Как же так? Приехал в высоком настроении, от счастья отказался, все лишь для Маши, он «отец» ее теперь, а Екатерина Афанасьевна подозревает его в закулисных шашнях, считает чуть ли не соблазнителем. А Воейков Машей недоволен, заставляет присутствовать, когда Красовский приезжает, грубит ей. Жуковский и Маша стали опять переписываться записочками.

Дерпт в начале XIX в. Художник П. П. Свиньин

29 марта 1815 года пишет Жуковский еще одно, последнее письмо Маше перед тем как оставить Дерпт и уехать в С-Петербург: «Я никогда не забуду, что всем тем счастьем, какое имею в жизни, обязан тебе, что ты мне давала лучшие намерения, что все лучшее во мне было соединено с привязанностью к тебе, что, наконец, тебе же я был обязан самым прекрасным движением сердца, которое решилось на пожертвование тобою – опыт самый благодетельный на всю жизнь; он уверяет меня, что лучшие минуты из жизни те, в которые человек забывает себя для добра и забывает не на одну минуту. Сама можешь судить, что в этом воспоминании о тебе заключены будут все мои должности. Пропади оно – я все потеряю, Я сохраню его как свою лучшую драгоценность. Я вверяю себя этому воспоминанию и, право, не боюсь будущего. Что может теперь в жизни сделаться ужасного для меня собственно? во всех обстоятельствах я буду стараться быть таким же, каков теперь. Обстоятельства – дело Провидения. Мысли и чувства в этих обстоятельствах – вот все, что мы можем. И в этом-то постараюсь быть тебя достойным. Впрочем, останемся беззаботны. Все в жизни к прекрасному средство! Я прошу от тебя только одного: не позволяй тобою жертвовать и заботься о своем счастии. Этим ты мне обязана… Тургенев зовет меня к себе, мы будем жить вместе, у меня есть много друзей и твое уважение – я – богат, остальное – Провидению! Дурного быть не может, если сам не будешь дурен. А у меня есть верная защита от всего: воспоминание и perseverance (настойчивость, англ.)». А в конце письма снова неуверенность, слабость сердца и крик о помощи: «Я бы желал, чтобы ты написала мне поболее. Это было написано вчера поутру. Маша, откликнись. Я от тебя жду всего. У меня совершенно ничего не осталось. Ради бога, открой мне глаза. Мне кажется, что я все потерял». Роль «отца», когда молод и живешь рядом с любимой девушкой, не так-то легка. Весь этот март и апрель мучителен. И Жуковский принимает для себя новое выстраданное правило – «все в жизни к прекрасному средство». Сколь, однако же, легче уверить себя в возвышенности жизни без счастья, чем взаправду принять жизнь такую.

В начале апреля он пишет Александру Тургеневу, который звал его в Петербург жить вместе с ним: «Судьба жмет меня в комок, потом разожмет, потом опять скомкает. Видно, что только близ одного тебя мне совсем раскомкаться. Боюсь петербургской жизни, боюсь рассеянности, боюсь своей бедности и нерасчетливости. Что если со своим счастьем еще потерять и свою свободу, и свои занятия, и сделаться ремесленником, и жить только для того, чтобы не умереть с голоду!»

Екатерина Афанасьевна настаивает на отъезде Жуковского. И Жуковский подчиняется ее воле, хотя и страдает. И старался этого не показывать, чтобы не мучить Машу ещё больше. В письмах он пытался убедить и ее, и себя, что все к лучшему, но снова и снова терпел поражение. Он освободил Машу от всяких обязательств перед ним и попросил ее думать прежде всего о себе, заботясь о своем счастье. Он принимает героическое решение, но душа его протестует: «Та минута, в которую для этой цели я решился пожертвовать собою, была восхитительна, но это чувство восхищения часто пропадает, и я прихожу в уныние».

Вновь его изгоняют. Воейков вошел в семью, он из нее вышел – таково