Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина Страница 31

Дерптские страдания

Дерпт или Юрьев – тихий городок в Эстонии, западней озера Пейпус, на речке Эмбаг: немецкий дух здесь чувствовался во всем. Повсюду чисто, прибрано, однообразно и… скучно.

В 1815 году дерптский университет переживал только тринадцатый год своего существования. Александр I учредил это учебное заведение «для пользы Лифляндской, Эстляндской и Курляндской губерний». Преподавание различных дисциплин велось в основном на немецком языке.

И вот в феврале 1815 года приезжает в Дерпт русская дворянская семья, вернее две семьи, Воейковы и Протасовы. По складу эта семья к Дерпту мало подходящая. Вспыльчивый, язвительный Воейков должен читать русскую литературу в университете для студентов-немцев, которым этот предмет не больно-то и интересен. Светлана, его жена, теперь профессорша. Живая, веселая девушка должна вести себя тихо и благонравно, ведь их семья на виду. Екатерина Афанасьевна и Маша просто близкая родня, без определенных занятий. Где-то на горизонте Жуковский, который часто в этой семье появляется. Хоть и не член семьи, но значение его здесь огромно.

Маша активно переписывалась с двоюродной сестрой Авдотьей Петровной Киреевской. Рассказывала ей о своем житье-бытье. О своем новом доме в Дерпте она писала так: «Светел, тепел и хорош, но завален книгами, мебелью, посудой… такой же хаос, какой был в Муратове». Вскоре Маша побывала в дерптском театре и описала свои впечатления: «Один одет лучше другого, все женщины красавицы». Она познакомилась с хирургом и пианистом-виртуозом Мойером и с арфистом Фрике, которые «будут меня учить!» И с живописцем Зенфом, который «будет нас учить!». Весело проходили дни, жаль только, что «Дунька моя, а тебя здесь нет! о, боже мой!».

В общем, судя по Машиным письмам – «все хорошо, прекрасная маркиза»! И вдруг из груди ее рвется отчаянный крик-воспоминание о Жуковском: «Худо мне, моя Дуняша! И сердцу не с кем отдохнуть! С какой бы радостью отдала бурную свою остальную жизнь за то, чтобы мой ангел милый, хранитель теперь приехал. Как бы бодро пошла вперед, если должно еще идти!»

Жуковский всей душой стремился в Дерпт. Ведь там была его Маша. Впрочем, не только к Маше он так сильно рвался, со всей семьей Протасовых он сроднился за многие годы. А семья для него необыкновенно много значила, это был синоним счастья. И Маша, и Саша, и даже Екатерина Афанасьевна стали самыми для него близкими людьми. Ему уже 32 года, и с 17 лет он встречается с ними каждый день, не просто встречается, а проживает с утра до вечера со своими «тремя ангелами». Но вот появился Воейков, и Жуковскому в этой семье уже места нет, он – лишний, он – мешает. Воейков хочет здесь властвовать безраздельно. А Екатерина Афанасьевна ему в этом помогает, она теперь боготворит Воейкова и надеется обойтись в Дерпте без Жуковского. И вот Жуковский приехал… Это отметил и Воейков в своем дневнике: «16 марта приехал Жуковский». В дерптском обществе встречали Жуковского с почетом, он уже стал известным российским поэтом. Но в доме Воейкова все было очень сложно. Наружно все шло своим чередом – вечера, гости… Но множество событий происходит незаметно для глаз окружающих. Жуковский почти сразу по приезде имел беседу с Екатериной Афанасьевной. Она сказала ему, что своим приездом он «расстроит репутацию» Маши. Жуковский, который так долго был фактически членом их семьи и самым близким человеком для ее дочек, теперь вдруг стал помехой. Жуковский с его любовью к Маше теперь мешал, ведь мать озаботилась выдать дочку замуж за «порядочного человека».

И это несмотря на то что Жуковский уже пообещал Екатерине Афанасьевне, что он не будет больше претендовать на руку любимой девушки, ведь все равно согласия матери он никогда не получит. А с этих пор будет лишь верным Машиным другом, ее «отцом», который постарается сделать все возможное, чтобы она встретила достойного человека и была счастлива с ним. Но как же Маша? Как ее устроить? Надо ей дать возможность устоять в новых обстоятельствах, перевоспитать ее, что ли. Чтобы согласилась она любить не «как прежде», а как брата или отца. Она тоже должна удалить «все собственное, основанное на одном эгоизме» (т. е. забыть о любви к Жуковскому). Жуковский жертвует собой и считает, что Маша тоже должна пожертвовать своими чувствами. С наивностью думает он – и записывает, – что ее счастье может состоять в жизни, согласной с матерью и семьей, в сознании, что и он счастлив одной дружбой, работой и т. п. Да, пусть даже и замуж выходит за того, кто ей по душе и по сердцу, – «чтобы с другим иметь то, что надеялась со мною».

В марте 1815 года Жуковский написал Маше своеобразное письмо, которое все переворачивает с ног на голову: «…Маша моя (теперь моя более, нежели когда-нибудь), поняла ли ты то, что заставило меня решительно от тебя отказаться? Ангел мой, совсем не мысль, что я желаю беззаконного – нет! Я никогда не переменю на этот счет своего мнения и верю, что я был бы счастлив, и что Бог благословил бы нашу жизнь! Совсем другое и гораздо лучшее побуждение произвело во мне эту перемену! твое собственное счастие и спокойствие! Решившись на эту жертву, я входил во все права твоего отца. Другая, нежнейшая связь! право, эта минута была для меня божественная; если можно слышать на земле голос Божий, то, конечно, в эту минуту он мне послышался! С этим чувством все для меня переменилось, все отношения к тебе сделались другие, я почувствовал в душе необыкновенную ясность; то, чего я никогда не имел в жизни, вдруг сделалось моим; я увидел возле себя сестру и сделался другом, покровителем, товарищем ее детей; я готов был глядеть на маменьку другими глазами и, право, восхищался тем чувством, с каким бы называл ее сестрою – ничего еще подобного не бывало у меня в жизни! Имя сестры в первый раз в жизни меня тронуло до глубины сердца!..» Такую цену он собирается заплатить по требования Екатерины Афанасьевны, чтобы иметь возможность жить рядом с Машей, в близкой ему семье, в Дерпте. Но опять не получилось: «Осмотревшись в Дерпте, я уверен, что здесь работал бы я так, как нигде нельзя работать – никакого рассеяния, тьма пособий и ни малейшей заботы о том, чем бы прожить день, и при всем этом