Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 31

писателя, имя которого действительно называлось, и не раз, при обсуждении потенциальных выборов президента России после того, когда Учредительное собрание утвердит окончательно республиканский строй в стране. И кто мог предположить, что уже через несколько месяцев между Короленко и Луначарским вспыхнет публичный и отнюдь не спокойно-академический спор.

В.И. Ленин, А.В. Луначарский, А.Н. Поморский. Петроград. 1917 г.

Фотография с выставки «Товарищ Наркомпрос»

17 ноября 1917 г. в «Известиях ЦИК и Петроградского Совета» появилась одна из первых статей лишь недавно вступившего в должность наркома просвещения, озаглавленная «Сретение». В ней автор с пафосом приветствовал заявление старого писателя Иеронима Ясинского, имевшего до революции не очень-то высокую репутацию и весьма незначительную популярность, о его стремлении служить революционной власти. «У него были ошибки, он бывал в чужих нам лагерях, и все-таки честь ему, старому литератору, который, как древний Симеон, берет на руки новорожденную свободу и поет ей песни, глотая искренние слезы и повторяя великое «ныне отпущаеши», – писал Анатолий Васильевич и обращался со словами осуждения к тем представителям интеллигенции («А вы, безукоризненные, вы, народники, вы, марксисты, стыдно вам»), которые «не пришли на пир пролетариата» и отвернулись от народа в «тяжкий час риска и недоконченной победы».

На этот серьезный укор и откликнулся В.Г. Короленко в статье «Торжество победителей (Открытое письмо Луначарскому)», опубликованной в «Русских ведомостях» 3 декабря 1917 г. и перепечатанной рядом газет. Он язвительно высмеял восторг Луначарского по поводу стихов Ясинского на «новоселье» новой власти и отметил, что с подобными «стишками» к ней явилась не «первая ласточка» русской литературы, а «вползла… старая рептилия, привыкшая извиваться перед всякой восходящей силой, хотя бы и грубой, и также готовая ужалить ее в пяту в момент падения». «Горькие уходят, приходят Ясинские… – писал Короленко, имея в виду отношение в тот период к Октябрю будущего «великого пролетарского писателя». – И я поздравляю Вас, бывший писатель, а ныне министр-комиссар, гражданин Луначарский, с этой символической заменой». Обвинив новую власть в подавлении «свободы русской мысли, русского слова и русской воли», Владимир Галактионович заявил, что вся русская независимая литература, «без различия партий, оттенков и направлений, не с вами, а против вас».

Для нас интересно, как в этой статье Короленко бичует «доверчивого и восторженного» Луначарского, который, услышав «приветственные стихи» Ясинского, «очень их одобряет. Стихи, по его словам, «полны стальных отблесков, они мускулисты, свежи, задорны и (даже) крылаты». Они говорят о том, что «самый близкий к сверхчеловеку тип создается в России, это – «большевик». (Тут у Луначарского звучат какие-то ницшеанские, полуфашистские нотки. – С.Д.) «Нет, гражданин Луначарский, не обольщайтесь! – продолжал Короленко. – К вам на «Сретение» пришла не русская литература, а только Иероним Иеронимович Ясинский, и его появление не радостно, а зловеще… И зловеще не только потому, что он «бывал в чужих лагерях», что он писал «Тараканьи бунты» и печатал такие романы о русском освободительном движении, на которые с благословения тогдашней цензуры поднималось только его, воистину беззастенчивое, перо… Но, гражданин Луначарский, берегитесь: ноша слишком грузна для ваших слабых плеч. Присмотритесь хорошенько: может быть, это – вовсе не заблудшая овечка свободы, а животное совсем другого рода, хотя и в овечьей шкуре.

Мне напоминают, что вы, гражданин Луначарский, когда были еще только критиком, а не министром, написали статью о том, «чему учит писатель Короленко». Это дает мне некоторую надежду, что вы захотите и теперь выслушать под сладкое пение г. Ясинского то, что имеет сказать на новоселье большевистскому министру другой старый писатель, тоже, может быть, грешный и тоже стоящий недалеко от окончательных итогов жизни…»[97]

Далее Короленко очень отчетливо встал на защиту русской литературы, которая никогда не терпела в своих рядах «перебежчиков и двурушников»: «Итак, гражданин Луначарский, вам не следует обольщаться. С именинным стишком в Зимний дворец явилась к вам не русская литература. Она переживала много унижений и много падений, но в среднем она до сих пор рептилией не была. Даже вожделения капитала она умела обращать на пользу служению свободе… Не капитал подчинил дух русской литературы, а она подчинила себе стихийную силу капитала. Теперь она не идет к вам.

Теперь это приходится повторить и по вашему адресу. Вы задавили на время свободу, но вы не победили ее. Это – не победа, пока мысль народа, его литература вся против вас. Ваше торжество зловеще и страшно. В минуту этого торжества даже ваше сердце, гражданин Луначарский, поскольку вы тоже были русским писателем, дрогнуло от тоски, ужаса и отвращения перед тем, что сделано. В минуту этого торжества от вас поспешил отмежеваться Горький, и, быть может, еще знаменательнее, что именно в эту минуту приходит Иероним Ясинский…»[98]

Писатель в заключение прямо намекнул на то, какие испытания ждут тех, кто не поддержал большевиков, но, несмотря на это, он еще и еще раз отмежевался от победителей: «Конечно, может быть, нам, не приготовившим виршей для вашего именинного пира, предстоят еще тяжелые дни, когда придется вспоминать даже об египетском пленении царизма… Что ж, русским писателям не привыкать! Мы готовы… Но знайте, гражданин комиссар, что настоящая русская литература по приказу направлений не меняет. Со времен Радищевых и Белинских она служит только правде. А в этом великом русском слове «правда»… сочетались два нераздельно близких понятия… истина и справедливость»[99].

В таком же духе на статью Луначарского откликнулся в «Несвое-временных мыслях» и Горький, поддержавший Короленко. «В среду лиц, якобы «выражающих волю революционного пролетариата», – писал он, – введено множество разного рода мошенников, бывших холопов охранного отделения и авантюристов; лирически настроенный, но бестолковый А.В. Луначарский навязывает пролетариату в качестве поэта Ясинского, писателя скверной репутации. Это значит пачкать знамена рабочего класса, развращать пролетариат».

Любопытно, что 5 декабря 1917 г., рассуждая в своем дневнике о некоторых представителях российской интеллигенции, не имеющих «устойчивой, крепкой» веры и изменяющих истине, Короленко назвал «самой типичной» в этом смысле «модернистскую» фигуру «большевистского министра Луначарского. Он сам закричал от ужаса после московского большевистского погромного подвига… Он даже вышел из состава правительства. Но это тоже было бесскелетно. Вернулся опять и пожимает руку перебежчика Ясинского и… вкушает с ним «идоложертвенное мясо» без дальнейших оглядок в сторону проснувшейся на мгновение совести…»[100]

Оценивая резкое отрицание Короленко советской власти в декабре 1917 г., следует помнить, что это был период, когда многим представителям русской интеллигенции, придерживавшимся позиций выжидания или противодействия новому «режиму» путем демонстративного «саботажа», казалось, будто власть большевиков родилась только благодаря заговору, перевороту и что, не имея под собой твердой почвы, она обречена на неминуемый крах. Однако