Между вызовом и тишиной. Что происходит с теми, кто вызывает скорую, и с теми, кто к ним мчится - Дмитрий Болтунов Страница 31

– Не знаю. Я девочку хотел бы… – почему-то вырвалось.

Еще надо заполнить карту, вымыть машину, и золотой ключик практически в кармане. Остался конец смены.

– Метеор, восьмая свободна, – отзвонился я, с трудом поднимая рацию.

– На станцию.

Самые желанные слова, которые можно услышать в половине шестого утра.

Глава 15

Преступная невнимательность

– Что у нас? – спросил мой неизменный водитель Серега, когда заорал планшет.

Я подтвердил вызов и посмотрел, что же нам прилетело.

– Ребенок, шесть лет, боль в животе, температура. Все, как обычно, – пробормотал я, в очередной раз мысленно прокручивая формулу отпаивания ребенка при обезвоживании. Снова эта рутина, – подумалось.

– Куда едем-то? – усмехнулся Серега, поворачивая ключ зажигания. Двигатель старой «коробки» взревел неохотно.

– Ах да, черт, – я снова ткнул в планшет и продиктовал адрес. Ехать было недалеко, буквально в соседний двор. Хоть что-то простое.

Новый дом, пахнущий краской и штукатуркой. Построен недавно. Нужная квартира на последнем этаже, и, внезапно, рабочий лифт. Последнее время это стало чем-то необычным. Обычно лифты ломаются прямо перед приездом скорой, и у бригады неизменно фитнес-зал на выезде. Вспомнилось, как мы получили вызов в район новостроек. А там дома по двадцать пять-тридцать этажей. Вот мы едем, поздний вечер… И в какой-то момент ярко освещенный район просто растворяется во мраке. Только в одной башне горят окна. Я еду и молюсь – пусть нам в этот дом. Потому что в вызове указан двадцать второй этаж и повод: «задыхается». Это значит, что пациент не может спуститься. А мне подниматься с укладкой, кардиографом и кислородным баллоном. Общий вес у всего этого добра – килограмм двадцать. На двадцать второй этаж. Разумеется, выяснилось, что у мальчика тридцати лет температура поднялась 37,4, и он испугался. Все выжили. Классика жанра.

Но вернемся к ребенку с больным животом. Надеюсь, банальность.

Меня встретила мама. Очень приятная на вид девушка. Улыбнулась нервно. Но, когда она провела в детскую, настроение резко рухнуло. Арсений лежал на кровати, свернувшись калачиком. Лицо – белая бумага, глаза глубоко запали в темные круги, губы сухие, уже покрытые кровавыми трещинами. Как труп.

– Что случилось? – мне с трудом удавалось скрыть удивление и нарастающую тревогу. Мне еще не приходилось видеть детей в таком состоянии. Первая мысль была, что у матери слетела крыша: как можно довести шестилетнего ребенка до такого состояния, мне было совершенно неясно. Это насколько надо быть невнимательной к своему ребенку и игнорировать его тяжелое состояние?! Чем она только думала?! Господи, да он же умирает тут!

Мать была готова к вопросу. Видно, что она отвечает уже на автомате. Почти сразу стало понятно, что повторяет эту историю не первый раз.

– У Арсения заболел живот еще в субботу. Вот здесь, – она ткнула пальцем чуть выше пупка. Через пару часов боль спустилась ниже, вот сюда – теперь она показала на правый бок, в подвздошную область. – Я не особо придала этому значение. У него очень часто случаются такие боли. Но к вечеру была рвота. Мне это не понравилось, и я вызвала скорую. Приехали ваши коллеги, осмотрели, ничего страшного не увидели.

При упоминании миграции боли от пупка в правый бок я заметно напрягся, мышцы спины сжались. Один из симптомов аппендицита. Это было… В субботу?! Сегодня пятница! Неделя! Прошла неделя! Стало страшно думать, что там творилось в животе. От этой мысли у меня похолодели руки, пальцы стали ватными. Аппендицит. Неделю. Без лечения.

– Вы давали какие-то лекарства? – поинтересовался я, стараясь выдавить из себя ровный, профессиональный тон. Если «да», то ничего удивительного в том, что никто ничего не заметил, нет. Категорически запрещено давать при болях в животе обезболивающие! Они маскируют картину.

– Нет, – ответила мама, глядя прямо в пол, – я очень боюсь давать лекарства без назначения…

Все чудесатее и чудесатее. Как бригада могла пропустить аппендицит? Либо меня кто-то бессовестно обманывает. Мой мозг отказывался верить, что бригада была настолько слепа. Или ленива.

– Что сказали коллеги? – спросил я, присаживаясь на край кровати, ближе к Арсению.

– Дали рекомендации и уехали. Сказали, что в воскресенье придет дежурный педиатр, – устало ответила мать, машинально поглаживая Арсения по голове. Ребенок никак не отреагировал на поглаживание, оставаясь вялым и не проявляя никакого интереса к происходящему, будто его здесь нет.

– А вы им сказали, где возникла боль и куда сместилась? – с нажимом, смотря ей в глаза, поинтересовался я. Мама растерялась, отвела взгляд.

– К-к-кажется, нет… – неуверенно выдохнула она. – Я забыла. Волновалась.

– Нехорошо, – протянул я, чувствуя, как внутри закипает. Кажется, причина прояснялась. Мать не донесла ключевое. – Продолжайте.

Мама закрыла глаза, выдохнула, сглотнула ком в горле и продолжила:

– Но в воскресенье никто не пришел. Боль сохранялась, но рвоты не было. К вечеру поднялась температура.

– В воскресенье? – резко уточнил я, поднимая бровь. Температура. Воспаление набирает обороты.

– Да. В понедельник она поднялась еще выше, и я вызвала педиатра. Доктор пришла, осмотрела его, поставила тот же диагноз, что и скорая.

– А что выставила скорая? – снова вклинился я, уже доставая термометр.

– Какое-то функциональное расстройство. У нас оно регулярно бывает… – заверила мать.

Я непроизвольно сжал челюсти так, что щелкнуло, и подвигал нижнюю челюсть, выдавая свое напряжение и едва сдерживаемое раздражение. Функциональное расстройство. При мигрирующей боли и рвоте. Ну конечно.

– А врач в понедельник только выслушала или осмотрела? – спросил я, прикладывая холодный диск стетоскопа к животу Арсения. Он едва заметно вздрогнул.

Мать, не задумываясь, ответила:

– Осмотрела. Пощупала живот, послушала, но… Ничего нового не сказала. Но я же вижу, что Арсению становится хуже! Снова была рвота, боль усилилась. Он старался больше лежать на боку.

– На каком? – догадываясь, что ответит мать, спросил я, убирая стетоскоп.

– На правом, – так же быстро ответила она, подтверждая мои самые худшие мысли.

При аппендиците лежать на правом боку действительно легче. Это связано с тем, что отсутствует натяжение воспаленной брюшины, провоцирующей адскую боль.

– А на какую боль он жаловался? Как он ее описывал? – я начал пальпацию.

Мать раздраженно передернула плечами.

– Не знаю. Он сам описать ее нормально не мог. Говорил просто «болит» или плакал.

Я кивнул, нажимая пальцами в правой подвздошной области. Арсений застонал. Да, дети действительно очень плохо локализуют боль. Если бы была какая-то травма на поверхности, они ткнули бы в нее пальцем. А так, без зрительной поддержки, боль у них сразу везде, и, поскольку не хватает ни опыта, ни понимания, они описать ее не могут. Что такое для ребенка «тянущая» боль? Или схваткообразная? Для них все едино –