Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 29

их возьму Короленко: я недавно прочел его, писанную в августе 1917 г., брошюру «Война, отечество и человечество». Короленко ведь лучший из «околокадетских», почти меньшевик. А какая гнусная, подлая, мерзкая защита империалистской войны, прикрытая слащавыми фразами! Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками! Для таких господ 10 000 000 убитых на империалистской войне – дело, заслуживающее поддержки (делами, при слащавых фразах «против» войны), а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывает ахи, охи, вздохи, истерики.

Нет. Таким «талантам» не грех посидеть недельки в тюрьме, если это надо сделать для предупреждения заговоров (вроде Красной Горки) и гибели десятков тысяч. А мы эти заговоры кадетов и «околокадетов» открыли. И мы знаем, что околокадетские профессора дают сплошь да рядом заговорщикам помощь. Это факт.

А.М. Горький. 1919 г.

Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г…» Далее Ленин тем не менее признал: «Что касается Ваших настроений, то «понимать» я их понимаю (раз Вы заговорили о том, пойму ли я Вac)». Он призвал Горького не «тратить себя на хныканье сгнивших интеллигентов», вырваться из их «обстановки»[86].

В письме Ленина Горькому в сжатом виде сконцентрирован весь безысходный, неразрешимый драматизм Гражданской войны. С одной стороны, помня, в какой судьбоносный момент для большевиков это писалось, осознавая, что террор в той или иной мере был свойствен всем участникам Гражданской войны, нельзя не понять, откуда взялась эта иезуитская логика суровых защитных мер, предпринимавшихся тогда большевиками для удержания своей шаткой власти. Эта логика приводила к следующим жестоким и спорным выводам, сформулированным Лениным: «Нет, революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни. Не было ни одной революции и эпохи гражданской войны, в которых не было бы расстрелов»; «История показала, что без революционного насилия невозможно достигнуть победы. Без революционного насилия, направленного на прямых врагов рабочих и крестьян, невозможно сломить сопротивление этих эксплуататоров… Революционное насилие не может не проявляться и по отношению к шатким, невыдержанным элементам самой трудящейся массы»[87].

С другой стороны, нельзя не понять и тех, кто открыто протестовал против массовых арестов, а тем более расстрелов невинных, но «классово чуждых» людей, хотя бы это вызывалось «предупреждением» новых заговоров. И можно ли было вообще удержаться в каких-либо разумных границах этих страшных предупредительных мер в обстановке классового негодования и мщения? Вот и на этот раз Ленин вынужден был признать в самом начале своего письма к Горькому относительно проведенных арестов: «…Для нас ясно, что и тут ошибки были». Еще 11 сентября 1919 г. на заседании Политбюро РКП(б) Ф.Э. Дзержинскому, Н.И. Бухарину и Л.Б. Каменеву было предложено пересмотреть дела арестованных. И уже 18 сентября Ленин писал М.Ф. Андреевой: «Меры к освобождению приняты»[88].

Получается, что протесты людей, «плененных буржуазными предрассудками», выявляли действительные ошибки и хотя бы на несколько оборотов сдерживали раскручивание беспощадного маховика революционного террора. Оправданно ли было тогда такое нагнетание обвинений в их адрес, переходящее в откровенную брань, а также противопоставление якобы ничего не значащих реальных страданий всего лишь «сотен» интеллигентов возможной гибели «десятков тысяч рабочих и крестьян»?

Интересно, что вопрос об оправданности той или иной степени красного террора не раз возникал в переписке и беседах Ленина с Горьким, который будто бы не находил ответа на вопрос вождя: «Какою мерою измерите вы количество необходимых и лишних ударов в драке?» И Горького не слишком-то шокировала установка вождя большевиков: «Сегодня гладить по головке никого нельзя – руку откусят, и надобно бить по головам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми». Правда, по свидетельству Троцкого, Ленину часто не удавалось проводить в жизнь безжалостный террор: «…Ленин был мрачно настроен: «Русский человек добр», «русский человек рохля, тютя», «у нас каша, а не диктатура». О том же самом вспоминала и Н.К. Крупская: «Ильич всегда, что называется, «закручивал», боясь излишней мягкости масс и своей собственной»[89].

Конечно, намек в письме к Горькому о том, что и Короленко неплохо было бы провести «недельки в тюрьме», был все-таки блефом большевистского вождя, прекрасно понимавшего, каким авторитетом обладает писатель и что может последовать за его арестом. Его могли бы «упечь» в ЧК какие-нибудь местные, чересчур рьяные деятели из большевистской среды, но и они побаивались связываться с неистовым писателем-правдолюбцем. Короленко в итоге миновала чаша самому стать жертвой красного террора, хотя он этого не боялся и как-то даже заявил о готовности испытать это на собственной шкуре.

В августе 1920 г. эта тема всплыла во время встречи Короленко с американским корреспондентом Г. Альсбергом и американской подданной русского происхождения Эммой Гольдман, которые получили от писателя два письма к Луначарскому с правом их опубликования. Гости прекрасно запомнили Короленко «с седой бородой и шевелюрой, в подпоясанной крестьянской рубахе», безостановочно ругавшего большевиков за их дерзость «провозглашать мировую революцию» в условиях, когда «коммунистическая Чека имеет еще право и расстрелять меня». Присутствовавшая на встрече свояченица писателя П.С. Ивановская на вопрос, почему Короленко не арестуют, «несмотря на его частые выступления против власти», ответила: «Ленин очень умный человек. Он знал, где у него козырные карты – Петр Кропоткин, Вера Фигнер, Владимир Короленко, – с этими именами надо было считаться. Ленин понимал, что пока можно указывать на них, остающихся на свободе, удастся успешно опровергать обвинение в том, что при его диктатуре пользуются лишь ружьем и кляпом. И весь мир проглотил эту приманку и молчал, пока распинали истинных идеалистов»[90].

Попутно отметим, что Ленину вообще было свойственно разжигать репрессивный пыл своих подчиненных именно в критические для советской власти периоды, как это было и осенью 1919 г. Через месяц после письма к Горькому с упоминанием Короленко Ленин оставил в письме к Троцкому от 22 октября 1919 г. вот такой призыв, который иначе, как иезуитским, и не назовешь: «Покончить с Юденичем (именно покончить – добить) нам дьявольски важно. Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича». Немаловажно, что в собрании сочинений Ленина (т. 51, с. 68) слов, выделенных курсивом, вообще не было опубликовано, они увидели свет только в 1996 г.[91]

Подчеркнем, что есть немало высказываний Ленина подобного рода: то ли не замеченных исследователями ранее, то ли подкорректированных при публикациях, а