Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева Страница 28

Все же несколько слов она отправила матери:

«Моя добрая, моя дорогая масинька! Я только что приехала. Слава богу, чувствую себя хорошо. Увы! Я опоздала, и ничего не могу вам сообщить, еще ничего сама не знаю… Пошли, душенька, словечко моей бедной свекрови. Я нежно обнимаю ее и тебя также. Целую ваши руки. Мое благословение моим деточкам. Прощайте. Обнимаю папеньку и моих сестер. Н.М. здоров. Известите о сем Катерину Федоровну. Никита и Александр оба просят ее благословения»21.

Александра Григорьевна добралась до Читы за шесть недель. Представьте себе: более сорока дней на колесах по сибирским дорогам! Но в первых письмах к родным – ни слова о трудностях пути, о сибирских морозах и снегопадах, об усталости – она беспокоилась об оставленных в Москве детях и печалилась о муже. Причем эта печаль была так сильна, что сердце казалось ей «раненым, растерзанным». Матери, Елизавете Петровне, она признавалась:

«Печаль обессилела меня: у меня нет никаких известий о моих детях с тех пор, как я оставила их… Я здесь уже три дня и вплоть до сего времени не ощутила никаких личных неприятностей, а если и произойдет что-то, то я к этому прекрасно подготовлена. Все, что касается меня, мне безразлично. Что же до моего Разина, то сердце мое не может быть ни более ранено, ни более растерзано, чем сейчас»22.

Другое письмо было написано через четыре месяца, 17 мая 1827 года.

«Ваше последнее письмо, моя дорогая матушка, мы получили 12 дня сего месяца… Бога ради, не беспокойтесь за нас. Уверяю вас, что Никита, так же как и Александр, чувствует себя хорошо. Я хотела было написать вам одно письмо вместе с моей матушкой, (каждое) письмо так обременяет меня, не знаю, чем заполнить страницу. Такое ни с чем не сравнимое однообразие. Я вижусь со своим мужем каждые три дня. 15 лет подобного существования – это печальное будущее… Всего лишь три месяца я здесь, а кажется – 10 лет. Никогда время не казалось мне таким долгим»23.

Все письмо Александры Григорьевны проникнуто тоской и неприкаянностью, но вскоре появились и другие чувства, никогда не испытанные раньше. Она знала, что свидания с мужем должны проходить в присутствии офицера из охраны, но, к счастью, им давали время побыть наедине, поговорить о детях, об оставленных родственниках. Это были те драгоценные минуты, ради которых жена приехала к мужу в Сибирь: сказать ему несколько ласковых, ободряющих слов, поддержать, рассеять уныние. Она понимала, что охрана должна была быть строгой по отношению к заключенным, но к ней, женщине, никаких оскорблений до одного из случаев не было. П.Е. Анненкова в своих «Воспоминаниях» описала «ужасный случай, произошедший с А.Г. Муравьевой» в Чите.

На свидании с мужем Александра Григорьевна осмелилась сесть на стул и говорила по-французски.

«Он (офицер. – Примеч. авт.) был, кажется, в нетрезвом виде и под влиянием вина начал говорить грубости, наконец крикнул, схватив А.Г. Муравьеву за руку: “Говори по-русски, и как ты смеешь садиться при мне!”… Несчастная женщина так перепугалась, что выбежала из комнаты в истерическом припадке»24.

Брат Александры Муравьевой и И.А. Анненков бросились на офицера. Инцидент мог окончиться неприятностями для декабристов, но комендант извинился перед оскорбленной женщиной и перевел дежурного офицера в другое место службы. Уже в Чите комендант С.Р. Лепарский, будучи человеком добрым по характеру, но исполнительным по службе, понял, что перед ним не обыкновенные государственные преступники, а люди, пострадавшие за свои убеждения, причем люди эти были благородными, образованными, воспитанными, и он понемногу старался помочь им переживать каторгу.

Дома княгини Е.И. Трубецкой, А.Г. Муравьевой и коменданта на одной из улиц Читы. Иллюстрация конца XIX – начала XX вв.

С трепетом читая письма жен декабристов, посланные родителям или родным людям из Читы, замечаешь много повторений: женщины описывали казематы, в которых содержались их мужья; писали о кандалах, которые мешали заключенным передвигаться (кстати, кандалы были сняты только в августе 1828 года); описывали короткие свидания с мужьями – из всего этого складывался повседневный быт. Зимой осужденные кололи лед для погребов на реке, чистили конюшни, расчищали дороги; летом – засыпали Чертову могилу, копали канавы. Казалось, это никогда не кончится, жизнь проходила впустую: не использовался внутренний потенциал этих образованных, мыслящих, талантливых людей. И все-таки само присутствие жен помогало мужьям переносить годы каторги.

Постепенно из переписки и воспоминаний узнавая Александру Григорьевну, конечно, хочешь увидеть или хотя бы представить себе эту молодую женщину… Это нетрудно сделать. Сохранились немногие портреты и многочисленные воспоминания об этой очаровательной женщине.

Полина Гебль, будущая Анненкова, увидела Александру Григорьевну, едва приехав в Читу: «Недалеко от острога был дом с балконом, а на балконе стояла дама. Заметя повозку мою, она стала подавать знаки, чтобы я остановилась, и стала настаивать, чтобы я зашла к ней, говоря, что квартира, которую для меня подготовили, еще далеко и что там может быть холодно. Я приняла приглашение и таким образом познакомилась с Александрой Григорьевной Муравьевой. Это была чрезвычайно милая женщина, молодая, красивая, симпатичная, но ужасно раздражительная. Пылкая от природы, восприимчивая, она слишком все принимала к сердцу и с трудом выносила и свое, и общее положение»25.

М.Н. Волконская вспоминала свою подругу так:

«…к Александрине Муравьевой я была привязана больше всех, у нее было горячее сердце, благородство проявлялось в каждом ее поступке»26.

А.Е. Розен в своих «Записках» признался, как он сочувствовал А.Г. Муравьевой, первой из женщин, приехавших в Читу: «Одна душа жила в Чите, о которой я душевно соболезновал, Александра Григорьевна Муравьева, урожденная графиня Чернышева… В первый раз увидел я эту редкую жену, когда повели нас на работу против ее квартиры. Наемный домик ее находился через улицу против временного первого острога, в котором содержался муж ее, дабы иметь предлог увидеть его хоть издали…

Наша милая Александра Григорьевна, с добрейшим сердцем, юная, прекрасная лицом, гибкая станом, единственно белокурая из всех смуглых Чернышевых, разрывала жизнь свою сжигающими чувствами любви к присутствующему мужу и отсутствующим детям»27.

И.И. Пущин восторженно высказывался об Анне Григорьевне:

«В ней было какое-то поэтически возвышенное настроение, хотя в сношениях она была необыкновенно простодушна и естественна. Непринужденная веселость с доброй улыбкой на лице не покидали ее