Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи Страница 28

– А где мне быть? – спросил я.

– Значит, вас не арестовали? – воскликнул он.

– Вы же видите, что я сижу перед вами.

Брат сел, отдышался и рассказал: «Я был в мечети Гоухар-шад, и там один из них (он назвал имя человека, враждебного исламскому движению, сторонника угнетательского режима) объявил: «Сейеда Али Хаменеи арестовали». Я сразу встал и поспешил к вам домой».

Мой брат, убедившись, что я дома, ушёл; но меня это происшествие озадачило. Сначала я не придал ему большого значения. Перед полуднем следующего дня, согласно сложившейся у меня привычке, я зашёл в дом отца. Каждый день я проводил с ним часок, обсуждая юридические и богословские вопросы. И вот я сидел у отца, когда в дверь постучали. Открывать пошла мама, через некоторое время вернулась в испуге:

– Приходили два саваковца и спрашивали тебя.

– И что вы им ответили, мама?

– Сказала, что его здесь нет.

– Мама! Зачем же говорить неправду?

– Они же волки! Нужно было охладить их злость.

И она вылила свой гнев на САВАК и саваковцев, обвиняя и проклиная их.

Отец встревожился; печаль и беспокойство отразились на его лице. Жалостливым тоном он спросил меня: «Что случилось? Опять навлекаешь на себя беду?!»

Я попытался успокоить отца и мать, снять скорбь с их душ. «Наверняка в этот дом зашли по ошибке, – предположил я. – Сейчас проблем у меня нет!»

Однако я понял, что двое саваковцев теперь зайдут и в мой дом, следовательно, нужно было их опередить и предупредить супругу, чтобы её не застали врасплох. Я попрощался с родителями и поспешил к себе. Придя домой, увидел, что всё как было, никто за мной не приходил. Я рассказал супруге, что произошло.

Благодарность стойкой супруге

В порядке благодарности – конечно, недостаточной – я хочу коснуться той роли, которую играла супруга в моей жизни.

Прежде всего она обладает удивительным спокойствием и внутренней силой. Наш дом не раз подвергался обыскам, меня арестовывали у неё на глазах, однажды ночью меня даже избили при задержании (об этом расскажу позже) – но я никогда не видел в ней ни страха, ни уныния, ни слабости. Она приходила ко мне в тюрьму с непоколебимым мужеством, вселяя в меня уверенность. Например, я не помню, чтобы хоть раз она сказала мне о болезни кого-то из детей или сообщила что-либо, что вывело бы меня из равновесия, например, относительно семьи, близких, родителей.

Также необходимо отметить её бесконечное терпение и выносливость в преодолении жизненных тягот до революции, равно как и её настаивание на простоте образа жизни после революции.

Благодаря ей наш дом всегда был свободен от мирской роскоши, что редкость даже для обычных семей. Хотя я сам с молодости придерживался аскетичного образа жизни и привил эти принципы жене, честно признаю – в духовном подвижничестве она превзошла меня.

В сознании моём хранится много картинок, иллюстрирующих аскетизм и добронравие этой достойной женщины, хотя говорить о некоторых вещах было бы бестактно. Но из того, что я могу упомянуть, скажу, что она никогда не просила меня покупать одежду, наоборот, указывала мне на крайнюю нужду семьи в одежде, и сама шла и покупала её.

Никогда она не приобретала себе ювелирных изделий. У неё было некоторое их количество, которое перешло из дома её отца, кое-что ей подарили близкие. Но всё это она продала, а деньги потратила на пути Всевышнего. Таким образом, у неё нет ни одной драгоценности и даже обычного перстня. Среди тех обстоятельств, при которых она продавала свои драгоценности, вспомню одну осень в Мешхеде, когда усилились холода и в преддверии зимы народ был озабочен покупкой топлива для обогрева домов – тогда это был уголь. В такое время обычно ко мне обращались благочестивые люди и просили принять денежные пожертвования, чтобы на эти деньги я купил уголь и раздал его нуждающимся. Как правило, я закупал уголь оптом, а тем, кто нуждался, давал ордер-квитанцию, и они забирали уголь на складе угольщика.

Однако в этом году состоятельные жертвователи ко мне не обращались, а бедняки обращались, ведь они в такой сезон обычно стучатся в двери улемов. И теперь вынуждены были уходить из моего дома разочарованными, что и меня повергало в горе.

Моя супруга увидела это положение дел и предложила мне продать тот браслет, который её брат подарил ей по случаю рождения одного из детей. Я возражал, но она настаивала. Тогда я взял браслет и начал думать, как продать его по самой дорогой цене. Обычно ювелиры покупают золотые драгоценности по весу, не включая в цену стоимость работы. И тут вдруг к нам в дом зашёл знакомый – сосед. Я описал ему ситуацию, чтобы побудить его продать браслет по самой дорогой цене. Он взял его и продал за тысячу и несколько сотен туманов и сказал мне: «Я от себя добавляю к этой сумме такую же». Так набрались неплохие деньги, на которые я смог купить угля и рассеять беспокойство моей жены. Как написал Хутайа[64]:

و بات أبوهم من بشاشته أباً لضیفهم والأم من بشرها أمّا

Так счастливы и рады были мать с отцом,

Что стали для гостей они как мать с отцом.

Я думал, у тебя меблированный дом!

Нельзя переоценить то влияние, которое оказала на мою жизнь свобода от бытовых излишеств. Ведь эти выходящие за грань необходимости вещи превращают человека в раба. Справедливо сказал поэт:

وقد دَقّت و رَقّت و استَرَقَّت فضول العیش اعناقَ الرّجال

Милые вещи и нежные вещи

В рабство тебя зажимают, как клещи.

Уместно будет рассказать вам о том, как меня в Мешхеде посетил однажды летом Раббани Амлаши – а он стал моим сердечным другом с тех пор, как мы ещё в Куме, в период богословского обучения, два года были в одной семинарии. В то лето, о котором идёт речь, я жил в Мешхеде и уже имел дом, но на несколько недель оставил его, предпочтя жизнь в дачной местности недалеко от города. Жизнь в деревнях рядом с Мешхедом простая и дешевая, и студенты-богословы во время летних каникул обычно снимали там комнаты и дома, что стоило им меньше, чем в самом Мешхеде. И я сказал господину Раббани: «Вы можете пожить в моём доме, он всю неделю – кроме двух дней –