Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи Страница 27

Следственный изолятор представлял собой чистое белое здание. Мы в шутку называли его «Белым домом» или «Белым отелем»! В нём было несколько одиночных камер и два общих зала – один для рядовых солдат, другой для сержантского состава. Офицеры же содержались в отдельных комнатах, которые, в отличие от камер политзаключённых, были более благоустроенными, с открытой дверью.

Среди заключённых были только военные. Единственным гражданским оказался молодой мешхедский торговец по фамилии Касеми. Увидев меня, он несказанно обрадовался. Как выяснилось, его арестовали за поездку в Ирак – при возвращении у него нашли материалы, связанные с имамом Хомейни.

В тюрьме также содержался молодой офицер, обвинённый в убийстве жены. Его поместили в специальную офицерскую комнату – он мог свободно выходить, иногда даже гордо расхаживал по коридорам, не обращая внимания на других заключённых. Мы же с Касеми сидели в одиночках, но наши камеры разительно отличались от офицерских – без малейших удобств, больше напоминая клетки. Остальные содержались в общих залах.

Двери наших камер не всегда запирались, поэтому мы иногда могли общаться с Касеми, хотя охранники часто пресекали эти встречи грубыми окриками.

Здесь стоит отметить, что условия содержания политических заключённых до 1970-х годов кардинально отличались от последующих. Тогда ещё допускались встречи между заключёнными, разрешались книги, письменные принадлежности, радио – хотя иногда администрация ужесточала режим. Но в 1970-е такие послабления стали практически невозможны.

Хосейние и минбар в тюрьме

В первые дни заключения наступил месяц мухаррам 1387 года по лунному календарю. Касеми активно помогал мне в организации исламских обрядов в тюрьме – мы побуждали заключённых совершать коллективные намазы. Я стал имамом для заключённых военных: после молитвы читал им проповеди, а Касеми вслед за мной проводил траурные чтения о мучениках Кербелы.

Так продолжалось в течение нескольких вечеров. Однажды ночью начальник тюрьмы, войдя в камеру, увидел неожиданную картину: военные заключённые молятся за политзаключённым! Он ожидал, что при его появлении солдаты встанут по стойке «смирно» и отдадут честь. Но все были повёрнуты к кибле[62], и никто даже не взглянул на него! Эта сцена уязвила офицера, и он в бешенстве удалился.

Когда намаз закончился, ко мне подошёл один из надзирателей и объявил: «Вам не разрешается проводить общий намаз и выступать перед военными». Этот запрет сработал в мою пользу, так как сочувствие военных ко мне только возросло. И я сказал им: «Продолжайте собираться каждую ночь. Читайте вместе страницы из книги «Там, где побеждает истина» – она содержит анализ революции имама Хусейна и истории мучеников Кербелы.

Мой сын меня не узнал!

Однажды в тюрьму принесли моего сына Мустафу, которому тогда было два года. Бегом прибежал солдат и сообщил: «Принесли вашего сына». Я вышел из дверей корпуса и увидел, что один из офицеров взял на руки Мустафу и несёт мне. Я подхватил сына и поцеловал его. Но ребёнок из-за долгой разлуки не узнал меня; он хмурился и дулся, и смотрел на меня с удивлением. А потом заплакал. Причём ревел очень сильно, и я никак не мог его успокоить. Поэтому я отдал его офицеру, а тот отнёс обратно жене и остальным – свидания им не разрешили. Этот случай так на меня повлиял, что и я потом был несколько дней сам не свой от горя.

Незаконченные заметки

В этой тюрьме я начал делать ежедневные тюремные записи, но потом оставил их по причине усталости и депрессии. Это душевное состояние не позволило продолжать записи. Последнее предложение, которое я написал в этой тюрьме, было: «На этом я прекращаю записки, ибо какую пользу они могут иметь?!»

Сегодня, просматривая мои архивы, я жалею, что не продолжил записи, ведь – в противоположность тому, что я думал тогда, – они не оказались бесполезными.

* * *

В той же тюрьме я начал переводить книгу Сейеда Кутба «Ислам и трудности цивилизации». Я перевёл более половины книги, но закончить перевод и написать предисловие так и не смог. На меня давило долгое пребывание в крохотной тюремной камере, где властвовал дух однообразия и повторяемости. Так и осталась незаконченной работа – я завершил её уже во время четвёртого пребывания за решёткой. То есть начал работу над книгой в одном заключении и закончил в следующем.

В тех записках, которые я начал было вести, содержались сцены тюремной жизни и наблюдения за плохими нравами, царящими среди арестантов из военной среды. Велась в них речь о нравственном разложении некоторых и о плохом обращении офицеров с солдатами.

В заметках также говорилось о состоянии одного из заключённых офицеров. К счастью, он не был лишён религиозности и проявлял интерес к выполнению исламских обрядов. Тюремные трудности обычно подталкивают любого в сторону веры и молитвы, ведь люди похожи на тех мореплавателей, о которых Всевышний Господь сказал в Коране: «Когда садятся они на корабль, то взывают [с мольбой] к Аллаху, искренне веруя в Него»[63].

Глава десятая

Ветхий ковёр

Голос Палестины

Я был вновь арестован в 1349 г. (1970) после того, как у САВАК накопилось множество доносов против меня. В один из вечеров этого года я сидел и слушал «Голос Палестины». Это было время событий «Чёрного сентября» – кровавой расправы над палестинцами в Иордании. Это было крупное событие, большая политическая трагедия. И перед лицом её мы ничего не могли сделать, нам оставалось лишь приникнуть к радиоприёмникам, обливаясь в душе кровавыми слезами, и слушать «Голос Палестины», последние новости о резне.

Я помню, что в тот вечер по радио зачитывали телеграмму, которую Ясир Арафат отправил из Иордании в Каир, где проходила арабская конференция в верхах. И я записал текст телеграммы, которую диктор повторил не единожды. Я до сих пор помню некоторые фразы из этой телеграммы, такое эмоциональное воздействие она оказала на меня. Когда в 1359 г. (1980) Ясир Арафат посетил Тегеран, я ему напомнил некоторые фразы, например эту: «Целое море крови… 20 тысяч убитых и раненых…» На что Ясир Арафат ответил: «Скорее 25 тысяч!»

В то самое время, когда я слушал радио и записывал слова диктора, появился мой брат Сейед Хади, ошеломлённый и испуганный, и