По дороге в Рай - Джордж Пусеп Страница 23

— Да ты выглядишь как модель из журнала эстонской моды!

Потом они сфотографировались перед входом в интернат. Зина сидит на корточках, одетая в нарядное платье, и обнимает его за талию. Он в новом «костюме» с большим букетом белых гладиолусов, с челкой и выбритой головой. Оба улыбаются.

Первое сентября было торжественным. Поздравить первоклассников приехало множество важных гостей. Даже министр. Большой спортивный зал был набит учениками, учителями, родителями и высокопоставленными гостями. Первышам отвели почетное место на полу, в первом ряду. Скрестив ноги, они сидели и внимательно слушали выступающих, держа, как щит, квадратный букварь. Прозвучало множество речей и поздравлений. Потом был фуршет. Когда все закончилось, дети попрощались с родителями, родители с учителями, учителя с важными гостями и все разъехались по домам. Кроме детей. Первоклашкам предстояло провести первую ночь без родителей и почувствовать, как стены могут дышать одиночеством.

В интернате постоянно проживало несколько сотен учеников. По обустроенности его можно было сравнить с детским садом, только он был в несколько раз больше. Учителя серьезные. Дисциплина строгая. Но свободное время дети проводили весело, насколько им позволял балтийский темперамент. Гога, как всегда, оказался «белой вороной» в глазах «истеблишмента». Он уже жалел, что не выбрал русскую школу, где дети были гораздо больше похожи на него. Но выбор сделал он сам. При всей внешней благополучности, как и все заведения закрытого типа, это тоже имело свои темные стороны. Как и в детском саду, Гогу часто выставляли за дверь лишь за то, что он мог рассмеяться громче всех в классе и рассмешить других. В глазах его дружбанов это было круто. В глазах учителей он нарушал эмоциональный фон, а значит, порядок.

Ночные наказания: Учитель латышского

Смесь кровей оказалась для Гоги палкой о двух концах. С одной стороны, провоцировала придирчивость учителей — за избыточный темперамент. С другой, обеспечивала внимание со стороны девчонок. Ничто не могло поднять настроение быстрее, заставить сердце биться радостнее, как смущенный взгляд и улыбка, брошенные в его сторону какой-нибудь красивой девчонкой. Тройка была самой стабильной оценкой. Хуже обстояли дела с поведением. Здесь господствовала двойка, что сулило немало неприятностей. За определенное количество нарушений следовали наказания. Одно из них заключалось в том, что поздно вечером провинившихся заставляли ходить по кругу гуськом, покуда те не падали от изнеможения, как дохлые мухи. Все это время «публика» подбадривала их пинками, свистом, смехом и аплодисментами. В церемонии участвовали старшеклассники и некоторые дежурные учителя. Если появлялись строптивые, то после всех истязаний их ставили в угол в комнате, где все уже спали, и могли продержать до трех-четырех утра, покуда ноги не становились ватными… И только «чистосердечное раскаяние» открывало путь в долгожданную теплую постель. Один из таких вечеров особенно запомнился Гоге. Учитель латышского языка был фанатом Джека Лондона. На уроках он с упоением читал его повести, периодически обводя близоруким взглядом класс и оценивая произведенное впечатление. Невнимательные тут же получали линейкой по голове или сочную оплеуху. Но что больше всего сбивало детей с толку, это его привычка внезапно расплываться в широкой, как молодой месяц, улыбке. В такие моменты ученики настораживались, переглядывались и опускали головы. Гога же всегда попадался на удочку — приняв улыбку за чистую монету, он наивно отвечал учителю тем же. Сразу же следовала звонкая пощечина. Дети в страхе опускали головы еще ниже. Гоге становилось обидно до слез! Он закусывал до крови губу, крепко сжимал кулаки под партой, опустив глаза. Лицо учителя делалось багровым. Согнувшись в крюк, он быстрым шагом возвращался на место и, уткнувшись носом в книгу, продолжал читать, поправляя дрожащей рукой круглые очки в роговой оправе. В такие минуты он становился похожим на разъяренного Гиммлера. Секрет этого необычного поведения был в том, что учитель страдал от какого-то нервного тика, не позволявшего владеть своей мимикой. Почему это превращалось в улыбку, видимо, он и сам не знал, что приводило его в бешенство.

В ту ночь дежурным оказался именно он. После ряда изнурительных издевательств Гога решил, что «духовная чистка» пришла к концу. Но он ошибся. В углу пришлось простоять до трех часов ночи. Глаза слипались. Ноги подкашивались. «Джек Лондон» пришел поинтересоваться, до какой степени душа «грешника» созрела для покаяния, и завел Гогу в кабинет. В такое время суток раскаяние приходит как-то само, неизвестно откуда. По прищуренным глазам было видно, что мучитель доволен. И тут на его лице появилась та самая злосчастная улыбка, казавшаяся настолько искренней! Ну как в таком состоянии Гога мог помнить о ней?! Его лицо просветлело. Он смущенно посмотрел на учителя и расплылся в жалкой улыбке. Удар был настолько сильным, что сбил его с ног. Гога лежал на полу, скорчившись. Злость и обида стиснули грудь. Его затрясло от ярости. Он готов был наброситься на этого урода, вцепиться зубами ему в глотку и разодрать ее! Но прежде, чем он успел очухаться, учитель вдруг вытащил из кармана яблоко, нагнулся и, прищурившись, посмотрел ему прямо в глаза.

— На! — сказал он и протянул яблоко.

Гога опешил. С подозрением смотрел на ублюдка и думал: «Что бы это могло значить теперь»? Но учитель был вполне искренен. Даже налета злости не было на его лице. Гога встал, смахнул слезу, взял яблоко и, не произнеся ни слова, вышел из кабинета. От слез яблоко стало соленым. Но он его все равно догрыз и заснул, так и не поняв, что все это значило.

Маме он ничего не сказал. Не хотел расстраивать. Да и вообще Гога никогда не был ябедой.

Прощай, интернат!

Случай, поставивший крест на интернате, произошел на поляне во время урока физкультуры. Гогиным любимым упражнением было сальто. Накануне ему приснился сон: он стоит на парашютной башне и готовится к прыжку. Внизу скопилось множество детворы и взрослых. Все, затаив дыхание, смотрят на него и ждут. Гога делает шаг вперед… Он долго летит и наконец приземляется. Некоторое время лежит неподвижно. Затем оглядывается и видит: поляна опустела и на ней никого нет.

Разбежавшись, Гога в очередной раз взлетает… Боль была настолько резкой, что выбила из него дух, в глазах потемнело. Он даже не мог крикнуть. Гога лежал на земле в позе младенца, не в силах пошевелиться. Урок подошел к концу, учительница всех построила. Посмотрев на него, скривила лицо и крикнула:

— Ну, ты еще долго будешь там придуриваться!

Не услышав ответа, она скомандовала «шагом, марш!», и дети