Маршал Еременко. Биография глазами дочери - Татьяна Андреевна Еременко Страница 15

Гром грянул, когда правительственный просмотр был окончен и Сталин спросил у главы российских кинематографистов Большакова: “Почему в картине о параде показаны не все командующие фронтами? Куда делись Баграмян и Еременко?” Большаков не знал, что ответить “хозяину”.

От режиссеров картины Ирины Венжер и Иосифа Посельского (моего дяди) потребовали исправить “политическую ошибку”. Все осложнилось тем, что командующий 1-м Прибалтийским фронтом генерал армии Баграмян со своим штабом находился в Риге, а командующий 4-м Украинским фронтом генерал Еременко и его штаб – в Кракове. Одному оператору надо лететь в Ригу, другому в Краков и там доснять их для двух вариантов фильма: черно-белого и цветного.

Предварительно необходимо было выяснить, где находятся генеральские парадные мундиры, в которые они были одеты на Красной площади. Это удалось узнать по телефону у их родных. Мундир Баграмяна был в Москве, а у Еременко при нем, в Кракове. Жребий снимать Еременко выпал мне.

Перед отлетом в дирекции студии меня попросили сказать Еременко, что его съемка на параде забракована из-за капель дождя, попавших в объектив камеры.

На следующий день я вошел в кабинет Еременко. За письменным столом сидел уставший грузный человек. Я доложил о цели моего приезда и рассказал о каплях дождя, попавших на объектив. Еременко стукнул кулаком по столу и грозно спросил: “Кто научил вас, капитан, врать генералу? Мимо меня пробегали ваши операторы, и ни один не удосужился остановиться и снять меня на параде!”

Я попытался как-то объясниться, но Еременко поднялся из-за стола и зычным голосом дал команду: “Кругом, марш отсюда!” Я пулей вылетел из кабинета, весь красный от стыда. И зачем я врал? Надо было честно сказать: “Не сняли, не успели, виноваты”. Убедить Еременко в необходимости съемки мог только начальник нашей военной миссии в Польше генерал Шатилов. Я честно рассказал ему о случившемся и попросил помощи. Шатилов обещал посодействовать.

Парад Победы на Красной площади. Командующий фронтом генерал армии А.И. Еременко (крайний слева), рядом – командарм 1-й гвардейской армией генерал-полковник А.А. Гречко. 24 июня 1945 г.

Через некоторое время Еременко приказал доставить меня к нему в штаб. Генерал спросил: “Что вам от меня нужно?” А нужно было командующему надеть парадный мундир и на фоне красных знамен, которые прикрыли бы отсутствующий в Кракове ГУМ, постоять немного, чтобы я успел снять его для цветного, а потом для черно-белого варианта фильма “Парад Победы”. Решено было сделать съемку за чертой города, подальше от людских глаз.

Ровно в 12.00 Еременко в новом парадном мундире, увешанном сверкающими боевыми наградами, вышел из дома и сел в машину. Автомобиль командующего, два бронетранспортера с солдатами и знаменами армий тронулись на съемку. Когда колонна выезжала из города, в небе появились тучки, и пошел дождь. Съемка оказалась под угрозой.

“Что будете делать?” – спросил командующий. “Товарищ генерал, во время парада в Москве тоже был дождь, и наша съемка хорошо совпадает с погодой, что была тогда”. Прикрывая рукой камеру, чтобы в объектив не попала вода, я приготовился к съемке. Несколько секунд Еременко постоял на фоне знамен и быстро укрылся от дождя под крышей автомобиля. Теперь надо было вместо цветной пленки зарядить в аппарат черно-белую и все повторить сначала. Пока перезаряжал камеру, дождь превратился в ливень. Я посмотрел на мокрый парадный мундир командующего и с мольбой в голосе произнес: “Нужно постоять еще несколько секунд, и закончим!” Еременко быстро выскочил из машины и на какое-то мгновение снова встал под знамена.

Когда машины тронулись в обратный путь, я посмотрел на счетчик: в аппарате было три метра отснятой пленки, да и в первой цветной кассете не больше. С таким мизерным количеством материала я возвращался в Москву. В лаборатории студии мне сообщили, что оператор Зиновий Фельдман пару часов назад тоже сдал свою снятую пленку в проявку. Задание мы оба выполнили в срок, и вскоре фильм “Парад Победы” в черно-белом варианте был выпущен на экраны.

Теперь иногда по телевидению показывают эту ленту, и когда я вижу на экране генералов Еременко и Баграмяна на Красной площади, то невольно вспоминаю о той давней съемке, которая на экране длится всего несколько секунд».

Тернистая тропа

В связи с литературным творчеством отца мне запомнились слова русского советского прозаика, сценариста и драматурга Аркадия Алексеевича Первенцева, сказанные им на ужине по случаю папиного 75-летия, которое мы торжественно отмечали в 1967 году в банкетном зале Центрального дома Советской армии. Гостей было много, атмосфера теплая, уважительная, дружественная. Выступавшие говорили, что называется, от всей души. Даже я прочитала свои стихи, посвященные обожаемому отцу. Все без исключения отмечали самое существенное в биографии полководца – Сталинград! Многие говорили, что в последние годы находятся нередко такие военачальники, которые не прочь «откусить кусочек» от славы Сталинградского сражения, не имея при этом к нему даже малого отношения. Первенцев добавил, что делить лавры Сталинграда, значит, тешить себя, самообольщаться, выдавать нескромность за желание-де восстановить правду. Такая победа возможна раз в столетие. Она так же редка, как рождение гениев. В победе под Сталинградом мы в первую очередь обязаны Еременко.

75-летний юбилей маршала А.И. Еременко. Москва. 1967 г.

Аркадий Алексеевич добавил, что папа одним из первых военачальников вступил на тяжелую, тернистую тропу мемуариста, что «перо Андрея Ивановича – грозный штык и скальпель, снимающий наросты; его мнения иной раз бывают по-солдатски прямолинейны, но он таков и не ему надевать белые перчатки. Мы начинаем постепенно узнавать маршала Еременко как летописца войны. Год от года все крепче его слово, четче звучит его голос. И пусть не остановить время, но Андрей Иванович не сдается с годами. Его фигура монументальна, походка бодра, слух идеальный и чуткость к каждому явлению специфична. Он всегда в заботе не о личном благе, а о том, чтобы Родине было лучше и безопасней».

Только много позже я стала понимать, как же много отец работал. Я прикоснулась к его архивам, которые мама, спасибо ей бесконечное, бережно хранила долгие годы, и поразилась необъятности папиных дел. Отец еще в годы моей юности завещал мне свое литературное наследие, но тогда меня волновала мои девичья жизнь, и я не придавала значения папиной просьбе. А потом все изменилось. Прошли годы. Произошли изменения в моей семье, в государстве. Я приблизилась к возрасту своего отца и посмотрела на всё его глазами.