Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 132

О, как я один. Один с собою…

Ты слышишь – там далеко

Гудит огромный город. Много там

Людей, твое произносящих имя.

Я нужен им,

Я – вождь…

Там есть такие, что меня сердечней

И сильно любят. Есть такие там,

Что умерли б за жизнь мою…[689]

Вот так – ни много ни мало – вождь, за которого умирают… В стихотворении «Моя старость» Луначарский вообще представляет себя стариком-дедушкой на юге, в «белом доме, где мирта и алоэ», где цветут «розы, альпийский луг и сад лавровый», где он «жадный жить» «радостно творит» и где его уже взрослый сын Тото, фантазер, «кипящий жизнью чуткой», появляется уже с 10-летней дочуркой Анютой, похожей на бабушку:

И смотрит в очи глубоко

Анюточке Анюта

Как нам безоблачно легко.

Стой, сладкая минута[690].

Таким «романтиком и фантазером» Луначарского мы еще не видели. Напомним, что все это написано на переломе Гражданской войны и НЭПа, когда все кругом трещит по швам, а нарком просвещения находит себе отдушину в грезах о будущем и в полетах в страну богов. Прибегал нарком и к поэтическим сказкам, как это показывают «Соната вторая» и «Соната четвертая», сохранившиеся в его архиве и относящиеся именно к 1921 г. В первой из них в качестве былинного героя выступает «сиротина» Вася, которого оберегают «подруги-феи» и учат его «целовать, есть и пить, и танцевать» без «звериной драки». И все описано в манере «пушкинских строк»:

Под вечерних звонов гул

Мир уснул, уснул, уснул.

Где-то молятся с лампадкой…

Где-то крадутся украдкой…

Бог – строг, —

Смотрит строгими очами…

Жить куда страшней ночами…

Грустен Васенька в постели,

Его глазки потускнели,

Его песенка молчит…

Однако вдруг Луначарский переходит на футуристический слог в духе Маяковского, показывая, что он знаком и с модными «левацкими» стихами:

Эй,

Бей.

Бей, звонарь.

В сон,

Звон.

Бей – ударь.

Тень

День

Гонит вон.

Гул

Сдул

Лень и сон.

Яр

Дар

Зорь – румян,

Схлынь,

Сгинь,

Ночи дрянь[691].

Нарком не отставал от «футуристического» века, но вновь и вновь улетал в придуманные им миры. В «Сонате четвертой» у него опять «белоцветно веют вишни», «арфы золотые рокочут», бегают «сказочные звери»: «Ах, мое сердце поет, и поет, и поет словно птица…» Романтический герой сонаты признается:

Я хочу любить весною,

Когда вишни в цвету,

С ней одною, с ней одною

Сердцем пить красоту…

Ветерочек гладит травы,

Шелестит хор кустов,

Над головкою кудрявой

Зарыдать я готов[692].

В 1921 г. в Москве небольшим тиражом была издана книга автографов писателей, в которой были напечатаны пророческие и наполненные надеждой строки Луначарского:

Счастливая земля!

На крови поколений

Жизнь расцветет, невинна и мудра,

И будешь ты чиста, моя планета-гений,

Зеленая звезда с луной из серебра.

Нарком, несомненно, был творческой натурой, и его деятельность на ниве просвещения, и его поступки в смутное время мы не сможем понять без глубокого анализа его творческих поисков в разных сферах, в том числе в поэзии и драматургии. И этот анализ еще впереди, потому что он требует значительных трудозатрат, прежде всего, по поиску и сбору всего, что написано Луначарским в этих жанрах.

Обложка сборника «Автографы» со стихами 12 поэтов. Москва, 1921 г.

Автограф стихотворения А.В. Луначарского в сборнике «Автографы». 192

Достаточно сказать, что стихотворения наркома, за исключением небольшой статьи Н.А. Трифонова «О Луначарском-поэте»[693], никто и никогда в целом не представлял, они не были ни разу изданы в каком-либо его авторском сборнике. Единственный раз отдельной книгой в 1926 г. в издательстве «Никитинские субботники» была выпущена в виде небольшой брошюры его поэма «Концерт», которую он неоднократно читал перед публикой, в том числе в Доме печати Москвы, и которая вызвала интерес в литературных кругах столицы еще в 1921 г.[694]

Обратимся к выдержкам из этой поэмы, убедившись еще раз, насколько поэтической была натура наркома, который в самом пекле «революционных лет» задумывался о скоротечности бытия и о судьбах искусства:

Ах, прошло мое лето, и осень прошла,

Осень горько-печальной разлуки!

И последние дни доцветают они,

Полны сладко-томительной муки.

О, последние дни, надо пить вас, как мед,

Старый мед золотистый и сладкий,

Каждый миг надо пить с упоенной душой,

Каждый миг быстролетный и краткий…

* * *

Все продается. Пламя дум,

Возвышенные чувства.

Изволь продать – тили-бум-бум!

И превращай в шурум-бурум

Науку и искусство!..

В декабре 1925 г. Луначарский признался в печати, что он задумал составить книгу «Стихи Декламатора», но она так и не увидела свет. Из этой книги лишь три стиха – «К революции», «Декламатор» и «Картина» – вошли в сборник стихов Московского цеха поэтов «Стык», и нарком признавался, что отданные им стихи, «разумеется, это не образцы, а просто кусочки работы…»[695]. Понятно, что так происходило потому, что нарком не был уверен в высоком уровне своих поэтических творений и не считал нужным во что бы то ни стало их публиковать, хотя, конечно, имел для этого все возможности.

Обложка книги А.В. Луначарского «Концерт. Поэма» с рисунками М.П. Гетманского. Москва, 1926 г.

Рисунок М.П. Гетманского из книги А.В. Луначарского «Концерт

Совершенно понятно, что среди писателей и поэтов у Луначарского было много недоброжелателей. В этом ряду следует привести язвительное стихотворение в стиле «скоморошины», написанное А.М. Ремизовым в конце 1917 г. под названием «Бабинькин кочет (Комиссару просветительному). Скоморошьи Лясы»:

«Эй, вы люди честные, тараканы запечные, выходите сюда послушать не быль, не сказку неведомую, а и не ложь…

Завелась на Руси такая птичка,

да язык у него очень потешен,

больно уж