Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 131

Дело с возросшим авторитетом Луначарского в литературной среде дошло даже до того, что в ноябре 1918 г. по решению коллегии Наркомпроса было решено «в целях ознакомления мест с деятельностью Наркомпроса признать организацию специального поезда, наподобие поезда имени В.И. Ленина, необходимой, присвоив этому поезду имя А.В. Луначарского». А в марте 1919 г. в печати было сообщено, что в работе «Литературного поезда имени Луначарского» изъявили «желание на участие целый ряд писателей, поэтов, художников, критиков: 1) С. Есенин, 2) С. Гусев-Оренбургский, 3) Р. Ивнев, 4) Г. Колобов, 5) В. Шершеневич, 6) А. Серафимович, И. Рукавишников, В. Полонский»[682]. И хотя из-за недостатка средств и «ввиду расстройства железнодорожного движения» организация поезда имени Луначарского была временно в июле 1919 г. прекращена, а его персонал был направлен в состав поезда ВЦИК, это свидетельствовало о месте наркома в литературном процессе того времени.

Свою творческую ипостась, проявлявшуюся в разных жанрах, нарком не смог затушить в себе даже в периоды самого напряженного положения первых лет революции. Удивляет, что в суматохе непрерывной наркомпросовской работы, командировок и напряженной публицистической деятельности нарком находил время для стихотворного творчества, которое играло роль активного отдыха, переключения интеллектуальной и творческой энергии автора. По свидетельству Луначарского, именно в часы усталости в его сознании рождались стихи, появлялась потребность в поэтическом творчестве на смену обычной работе и обычному мышлению. В одном из стихотворений он писал:

Я устал… Не оттого ли

Так столпилися стихи?

Напирают, жмут до боли

На светящие верхи.

Что за бог иль что за демон

Их рождает в темноте?

То годами жутко нем он,

То, страдая в полноте,

В час, когда устало тело —

Мысли, звуки тучей целой

Шлет сознанью моему…[683]

В архиве Луначарского сохранилась подборка его стихотворений, особенно с середины 1920 по начало 1921 г. В отличие от дореволюционных, эти стихи звучали агитационно и политически. В них «земля дрожит» и «грянул священный бой, последний бой»; «И словно Феникс выйдет из пожаров / Свободный обновленный мир»; «Два года власть рабочая стояла, / Стоит и устоит…»; «Идем вперед, сыны Отчизны, / День нашей славы наступил»; «Я влюблен в революцию! Да здравствует наша Красавица, / Наша Красная Дама»; «Богиня, ты! Тебе молиться надо»; «Ты грязна, грозна, и красна, и черна…»; «Прими Богиню! Не разделяй ее на части…»[684].

Луначарский старается и в своих стихах принимать «богиню-революцию» целиком, как она есть, со всеми ее «черными и грязными» сторонами. В своем гимне «Братьям соблазненным» он призывает революционеров идти вперед, несмотря ни на что, даже смерть и разрушения:

Подымайте, братья, посохи,

Дальше, дальше, как и шли.

Паруса резвятся в воздухе.

Дерзко правьте корабли.

Жизнь не счастье, но томленья,

Но прозренья, но борьба,

Все вперед – от возрожденья

К возрожденью, сквозь гроба[685].

Особенно интересным является написанное в это время Луначарским стихотворение «Разговор с чертом», которое напоминает некоторыми моментами прочтение образа дьявола в «Мастере и Маргарите» М.А. Булгакова. В начале стиха торжествует черт, которого «блажь разобрала», который наслал все напасти, и «грянул хаос дикий», и «беснуется чернь»:

Я свищу, смеюсь, катаюсь,

Кувыркаюсь, кувыркаюсь!..

Голод, холод, страх и злоба,

Труп на трупе, гроб у гроба:

Небо красное пожаром,

Воздух мреющий угаром,

Разрушенье и развал…

Сатана там правит бал!..

И автор отвечает «глупому чертушке», что это вовсе не «его игра»: «Между тем, ты сам игрушка / И слепой слуга добра». «Крашен лучшей кровью нашей» постепенно в мире «зреет пурпурный цветок», и вскоре «развернется из бутона» «гармоничная Коммуна»:

«Ты все веришь?» – черт осекся,

Круглый глаз кошачий светит…

«Строим, дьявол, бурно строим,

Грязен двор постройки нашей,

Но усилья мы утроим,

Подожди же, враг не страшный

Вавилонской нашей башни:

Скоро мы алмазным шпилем,

Тучи серые пронзая,

Завоюем наше солнце,

Солнце вечных роз и Мая».

Взявши хвост больной рукою,

А другой чеша затылок,

Уменьшился черт, растаял,

Сгинул в прахе, средь опилок[686].

В этом стихотворении сплелись и мистика, и вера автора в революцию, и признание им «разрушенья и развала», и видение им будущего «солнца вечных роз». Апокалиптические и провидческие нотки звучат и в других стихах наркома этого периода, в которых он сам себя называет: «Я бог крутящийся, дервиш неугомонный», признает, что в его груди «бьется вещий дух», что его мечта летит «в иное бытие куда-то», что он «вдевает ногу в стремя Коня истории» и стал уже пророком:

Мне скоро 45. Но если полным сил,

Как мужа я себя считаю, как поэт

Почти что мальчик я.

Мой гений светлокрылый

Огромный видит путь и слышит муз привет…

Как в куколке крылатой мотылек,

Так бьется у меня в груди певучей

И вещий дух. Вскормили тучи

Годов грозы его: и я теперь пророк!

С одной стороны, автор видит «горькие дни» современности, с другой – верит в силы России:

Ждать и ждать душа устала.

Горьки дни. Царит разруха.

Ярким светом идеала

Я лечу в бессилье духа…

Россия, зову рока внемли:

В глубинах недр несметный клад

И невозделанные земли

Для ласки плуга возлежат[687].

В начале июля 1920 г. Луначарский, отдыхая с семьей в Марфино, посвящает жене персидские мотивы:

С тех пор я позабыл бои,

Звеню не саблей, а зурною,

Люблю лишь прелести твои

Любовью странной и больною,

Хочу я, чтоб моя раба

И украшение постели

Отдалась мне, любя, любя!

И для того пою газели[688].

А вот стихотворение, точно помеченное автором: «Кремль, 22.01.1921 г.» и потому вдвойне любопытное, ведь автор пишет в нем о своем одиночестве, что «все ушли», а улыбка «сбегает»