2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков Страница 131

хорошим оратором, но тут он, пожалуй, ни в чем не уступил коллегам: “Какое счастье, что этот тяжелый кошмар наконец кончился, что талантливейшему, честнейшему товарищу Ежову, который работал днем и ночью, задыхаясь в испарениях яда, приготовленного бухариными и ягодами, удалось схватить за горло скользкую гадину, сжать это подлое горло, швырнуть гадину на скамью подсудимых!”[1361]

Возможно, он был искренен, когда сказал, что тяжелый кошмар наконец закончился. Увы, не закончился. Даже когда сойдет волна Большого террора, аресты и казни будут продолжаться, пусть и не в таком масштабе. В 1940-м арестуют если не друга, то хорошего знакомого Петрова, художника Константина Ротова, иллюстратора первого советского издания “Золотого теленка” и первого собрания сочинений Ильфа и Петрова, – обвинят в дискредитации советской торговли и кооперации. Это за карикатуры? Что же мешало обвинить в том же самом и Евгения Петрова, который много лет писал о недостатках и советской торговли, и советского сервиса, и даже советской легкой промышленности?

Осенью 1937-го реальная опасность угрожала и Валентину Катаеву. Именно тогда бывшим артиллеристом заинтересовался его бывший командир Борис Вершинин.[1362] Он сопоставил “некоторые данные из произведений писателя” и свои воспоминания о встрече с красноармейцем из батареи Катаева, вгляделся в фотографию Валентина Петровича, напечатанную каким-то журналом, – и понял, что это тот самый Катаев, что в 1919-м сдался со своей батареей белым.

Вершинин отправился в Союз писателей, где “ознакомился с биографическими данными писателя”, затем созвонился с Катаевым и поехал к нему в Лаврушинский.

Вершинин в то время – комбриг и военный атташе в Германии, прикомандированный к Разведуправлению Красной Армии. То есть он – из ГРУ. Человек высокопоставленный и опасный для Катаева.

Их беседа, вероятно, была не лучше допроса. Валентин Петрович объяснил “исчезновение свое с фронта дезертирством во время боя”.[1363] Дезертирство здесь – наименьшее зло по сравнению с прямым переходом на сторону белых. В службе белым Катаеву тоже пришлось сознаться. Рассказал и о том, как полгода просидел в тюрьме. Не признал только, что отдал приказ своим бойцам сдаться в плен.

Вершинин после этого разговора написал доклад наркому Ворошилову: “Несмотря на то, что никакими другими данными по существу описанного мною, кроме рассказа красноармейца, я не располагаю, считаю необходимым заинтересоваться личностью Валентина Катаева”[1364], – заключал Вершинин. Он рекомендовал обратиться к бывшему комиссару дивизиона Михаилу Бешару, который работал в Москве на заводе № 37.

Ворошилов велел снять с доклада Вершинина две копии и отправить их своему заместителю товарищу Щаденко и начальнику Политуправления Красной Армии Мехлису. Видимо, Мехлис и спас тогда Катаева. Как раз в это время он начал продвигать Евгения Петрова в номенклатуру. Арест и весьма вероятный расстрел Валентина Катаева ударил бы и по Петрову, и по самому Мехлису. Он бы предстал покровителем родственника белогвардейца и врага народа. Потому Лев Захарович и спустил это дело на тормозах.

Ну и не забудем, что были у Катаева-старшего две макушки – признак везучего, счастливого человека.

Арест Кольцова

13 декабря 1938-го, под самый занавес Большого террора, был арестован Михаил Кольцов. Это казалось совершенно невероятным. Даже Фадеев будто бы попросил, чтобы товарищ Сталин как-то пояснил: что же такое происходит? Ну, хвалил когда-то Кольцов Троцкого, так ведь с тех времен он верой-правдой служил власти, лично вождю, неуклонно следовал принципу “Сталин всегда прав”. И притом был чрезвычайно полезен!

Падению предшествовал последний взлет Кольцова. В июне 1936 года в Испании начался мятеж армии против ультралевого республиканского правительства. Военных поддержали все правые партии и группы – от монархистов до фашистов. В глазах всего мира гражданская война в Испании стала борьбой сил добра и сил зла. И Кольцов уже в августе 1936-го едет в Испанию. Формально всего лишь специальный корреспондент “Правды”, он выполнял множество ответственных заданий, играл важную роль и в пропагандистском освещении войны, и в организации сопротивления фашистам.

К счастью для Петрова, связь его с Кольцовым в это время, видимо, распалась. Петров был рядом с тяжелобольным Ильфом, они писали “Одноэтажную Америку”, на испанские дела не было ни времени, ни сил. На антифашистский конгресс писателей в июле 1937-го в Испанию Петрова не пригласят. Вместо этого он поедет на Дальний Восток. Далековато от Испании.

“Испанский дневник” Кольцова тут же стал в СССР бестселлером. Казалось, Михаил Ефимович как всегда успешно справляется со своей работой. Но товарищ Сталин смотрел на дело иначе. Войну в Испании коммунисты и социалисты проигрывали. На Кольцова компромат копился с начала двадцатых, а тут еще донос руководителя интербригад Андре Марти о контактах Кольцова с троцкистской Рабочей партией марксистского единства (ПОУМ). И всё равно как-то мало для ареста такого ценного для Сталина человека.

Я читал постановление на арест Кольцова, сочиненное старшим лейтенантом госбезопасности Райхманом и утвержденное наркомом внутренних дел Берией и генеральным прокурором Вышинским. Обвинения – несерьезны, текст постановления будто готовился на скорую руку, пестрит фактическими ошибками. Переврали даже настоящую фамилию Кольцова: вместо Фридлянд написали Фридляндер. В вину Кольцову поставили судьбу его “родного брата” историка Фридляндера, который был “расстрелян органами НКВД как активный враг”.[1365] Но никакого брата-историка, да еще и по фамилии Фридляндер, у Кольцова-Фридлянда не было. Гражданскую жену Кольцова назвали Марией-фон-Остэн[1366], дочерью “крупного немецкого помещика”. На самом деле ее звали Мария Эмилия Гресхёнер. Псевдоним Мария Остен (Maria Osten), то есть Мария Восточная, она взяла из симпатии к Советскому Союзу и любви к Михаилу Кольцову, тоже, с точки зрения немки из Вестфалии, человеку с востока. Она не дочь помещика, тем более “богатого”, и приставку “фон” никогда не носила.

Очевидно, не за мифического брата и столь же мифического немецкого “богатого помещика” арестовали лучшего пропагандиста большевиков. В чем-то другом причина. Ясно только, что Сталин был Кольцовым недоволен. По возвращении из Испании его вызвали в Кремль. На встрече Сталин вдруг спросил:

“– У вас есть револьвер, товарищ Кольцов?

– Есть, товарищ Сталин. <…>

– А вы не собираетесь из него застрелиться? <…>

– Конечно, нет, товарищ Сталин. И в мыслях не имею.

– Вот и отлично, товарищ Кольцов. Всего хорошего, дон Мигель”.[1367]

Об этом разговоре Михаил Ефимович рассказал своему брату Борису.

Кольцов жил в правительственном здании на улице Серафимовича, в том самом Доме на набережной. Но “воронок” госбезопасности ждал его не там. Кольцова арестуют в редакции “Правды”, в его трехкомнатном рабочем кабинете.

После ареста брата Борис Ефимов тоже будет ждать ареста. К этому были все основания: в том же самом постановлении на арест