Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова Страница 128

Уже была глубокая ночь. Пламя горящих пожаров освещало местность, было светло как днем. Спасть не ложились.

Не спал и Боря.

Капитан организовал охрану машин. Выслал несколько разведгрупп. Целую ночь пытался прорваться к части, но был отрезан.

Людей, оторвавшихся от части на машинах, постигла тяжелая, невиданная еще в истории участь. Свидетели этого случая никогда не забудут бесчеловечности, бескультурья, зверства пьяных фашистских палачей. У них осталась вечная ненависть, которая будет передаваться из поколения в поколение, из плоти в плоть.

Вот об этом случае я и хочу написать, чтобы его знали не только участники и наблюдатели, а знали многие другие, которые не были на Западе и не видели подобных зверств.

Я хочу, чтобы читали эти строки те, кто был и кто не был, и все знали о зверстве, варварстве и дикости немецких фашистов.

Я хочу, чтобы не только у участников и наблюдателей впиталась в кровь ненависть, а и все, как и мы, слали вечное проклятие варварам-фашистам.

Это было 27 июня 1941 года. на западной окраине ст. Ярошевич, Барановичской области на рассвете мы проехали через какой-то лес, машины выехали в открытое поле и подверглись обстрелу со стороны фашистской артиллерии. Появились самолеты и произвели то же самое. Нам пришлось бросить машину и залечь. Мама ложилась прямо на нас троих, накрывая нас широко раскинутыми полами своего пальто. Бедная, извиваясь от ужасной боли [в] ран[е], как подбитый голубь, собирая последние силы, думая тем самым спасти нас от ужасной смерти, которую несли нам варвары-фашисты.

– Наташа, Маня, милые мои дети, я истекаю кровью, горю как в огне, у меня бред, и чувствую себя очень плохо. Если умру, не бросайте Борю, – почти все время просила нас с Маней мама. Боря крепко спал, прижатый к груди мамы. Она его почти не выпускала из рук, смотрела на него и плакала.

Пули и снаряды летели и разрывались около нас, присыпал[и] нас землей. Оставаться в таком положении дальше не было возможности. Оставаться значит быть убитым, искалеченным и хуже того – взятым в плен.

Капитан все время [стремился] вырваться, изучая наивыгоднейшие пути выхода из создавшегося положения. На горизонте показалась деревня, через которую и решили проехать, не зная о том, что нас там ждет засада.

Вдруг на окраине деревни послышались дикие и непонятные крики: „Хальт!“ – а потом выстрелы и взрывы гранат. Из-за домов, сараев, оврагов, [о] городов, сплошной лавиной выползали опьяневшие хищники – наследники Гитлера. Начиналась жестокая расправа. Пошли в ход пули, гранаты, штыки, кинжалы. Опьяневшие рожи потеряли совесть и человеч[ность], превратились в бандитов-разбойников. Ловили кур, гусей, уток и поросят. Били окна, жгли дома, сараи. Резали стариков, старух и детей. Нас было мало и не было чем защищаться. А они, гады, решили нас уничтожить до единого. Издевались и дико смеялись. Среди нас падали один за другим убитые, раненые, окровавленные трупы со сжатыми зубами. Мама охватила Борю обеими руками, защищала его от летящих пуль и осколков. Но гранатным осколком ей оторвало кисть руки, которой она закрывала голову сына. Боря был ранен в голову в двух местах, по лицу скользила теплая кровь. Белые, шелковистые волосики смешались с кровью и кусками висячей крови. Головка его превратилась во что-то непонятное. Он извивался, жалобно стонал, не находил места. Мама упала и, как безумная, не спускала глаз с нас троих. Уже не знала, что нам говорить и что делать.

Маня побледнела, молчала и не защищалась. Я смотрела с ужасом на тяжелые мучения мамы и Бори. Грудь сжала сердце, в горле стал комок, хотела плакать, но не могла. Рядом стояла Маня. В этот момент пуля пронзила сердце моей дорогой сестренки. Она, как подкошенный сноп, упала мне на колени. Мама, собрав последние силы, прижала Маню к себе, томилась и плакала. А тут Боря вновь был ранен двумя осколками в грудь. Он упал вверх лицом, и кровь фонтаном вылетела из его детской четырехлетней груди. Потерял сознание, визжал как щенок, вытягивая по очереди то правую, то левую ногу. Мама оттолкнула Маню, которая еще сделала три глубоких вздоха, подвела глаза под брови, прекратилось навеки дыхание и биение юного девического сердца. Мама схватила в безумии Борю, стала прижимать к себе. Бедная мама! Сама чуть жива, истекая кровью, защищала нас троих от ужасной смерти. А меня, как зачарованную, миновали пули. Автоматической [очередью] разрывных пуль просекло маме ногу выше колена. Моя дорогая мама! Она больше не подымалась. Она не имела больше [сил] защищать нас. Пуля вновь впилась в маленькую щечку Бори с вылетом в другую сквозь язык. Он потерял речь, и никакие звуки не выливались из его уст. Он лежал как щепочка, недвижим. Мама теперь не видела ни Мани, спокойно лежащей на траве, [ни] тяжелых мучений Бори. Она смотрела на меня широко открытыми, налившимися слезой и кровью глазами, и что-то шептала.

– Наташа, прижмись, – понимала я, не слыша слов мамы, по ее губам.

Я теперь забыла все меры предосторожности и не могла их соблюдать. Металась то к маме, то к Мане, то Боре. Старалась чем-то помочь, но не могла найти способа облегчить их страшные муки. Еще один осколок и еще один впились одновременно в маленькую руку и плечо Бори. Боря уже не реагировал на тяжелые удары осколков, не слышал боли, лежал вверх лицом и водил помутившимися глазами то в одну, то в другую сторону. По выражению его лица я чувствовала, что ему было больно, он горел и бредил, но не мог передать и лежал неподвижно. Рубашка часто подымалась на его маленькой груди от частых глубоких и тяжелых вздохов. Я, нагнувшись над ним, смотрела на его тяжелые мучения. Он смотрел на меня, шевелил губами, что-то хотел говорить, но не мог. Брал меня за руку и тянул на свою пылающую маленькую грудь. Он был жалок и страшен. Эти минуты его страданий врезались в мою память и запечатлелись в моих глазах на всю мою жизнь. Я никогда не забуду этого, как он мучился. Вьющейся змейкой сочилась кровь по моей левой щеке. Я приложила руку, это был осколок, и не один, а два. Я почувствовала сильный укол тупой иголки. Я упала и забыла обо всем. Потеряла сознание. Не помню, долго или нет я лежала без сознания, не чувствуя никакой боли и страданий.

Я тогда не видела мучений Бори[65] и мамы. Не видела прощающейся красоты Мани с разбросанными руками,