Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин Страница 122

от всей этой музыки, я вышел на сцену… Шел, о чем-то о своем задумался и… вижу боковым зрением публику в зале. А я-то в черном рабочем халате. Помощник режиссера показывает мне знаками: “Ты что? Ненормальный?” Думаю: назад идти или как? Так до конца спектакля и простоял на сцене». Если бы сегодня, в эпоху, когда старые русские оперы поют в джинсах и телогрейках, произошло нечто подобное, это немедля получило бы высочайшую оценку критики как остроумная находка режиссера: мужик в черном халате посреди «Хованщины»![90]

Впрочем, на сцену театра может выйти кто угодно. Иван Петров видел, как во время «Снегурочки», когда главная героиня, сидя на пеньке, поет свою последнюю арию, к ней подошел… нет, не Берендей или Мизгирь, а… пожарный. В то время за сценой обязательно дежурили двое пожарных, то ли зрители принимали спектакль как-то слишком тихо, то ли еще что, но эти самые пожарные решили, что идет привычная репетиция. И лишь когда народ в зале засмеялся, до пожарного дошло, что он вмиг стал участником оперы Римского-Корсакова, только без слов, ибо Николай Андреевич такого варианта событий предсказать никак не мог: «Прибежал администратор и стал шептать ему: “Уйди со сцены, ты что, обалдел, что ли? Ведь спектакль же!” И тут пожарный понял, что он не на репетиции, а на спектакле, но вместо того, чтобы сделать шаг назад и спрятаться за кулису, рысцой побежал в противоположную сторону, пересек всю сцену, чем вызвал взрыв еще большего веселья публики». Приказом по театру пожарному объявили выговор. Хотя смыслу печальной сказки о Снегурочке его появление не противоречило: она же в конце концов растаяла, перепрыгнув через костер.

Что касается пожарных, то их присутствие в кулисах во время спектаклей было необходимо, даже несмотря на запрет зажигать огонь на сцене – будь то в «Пиковой даме» или в «Спартаке». Даже курить было нельзя, если это было предписано либретто: пожарная безопасность! Так что специальным противопожарным раствором костюмы и парики не обрабатывали – а зачем, огня-то нет! Это обстоятельство однажды чуть не привело к гибели Галину Вишневскую. В 1973 году поехала она в Вену, петь «Тоску» с Пласидо Доминго и Костасом Паскалисом. Дирекция Штаатсопер разрешила ей петь в привезенных с собой из Москвы костюмах. А спектакль был поставлен так, что на сцене горели настоящие свечи – во втором акте, где действие происходит в кабинете Скарпиа. И свечи-то зажгли самые большие, как в церкви на Пасху – чтобы видно было живое их пламя с самой галерки. В общем, полный реализм.

«Я, по своей мизансцене, – вспоминает Вишневская, – как всегда, стояла у стола, совсем упустив из виду, что за моей спиной пылают свечи. Когда же Скарпиа (его пел Паскалис) бросился ко мне и я вонзила в него нож, с силой оттолкнув потом его от себя, я всем телом откинулась назад, и мой большой нейлоновый (!) шиньон притянуло к огню. Вдруг мой слух пронзил женский визг. В ту же секунду я услышала над своей головой треск, будто зашипела ракета фейерверка. Я почувствовала, как весь мой огромный шиньон поднялся вверх. В глазах замелькал ослепительный свет, и сквозь него я увидела вскочившего на ноги “убитого” мною Скарпиа… С криком “Фойер, фойер!” он ринулся ко мне и, схватив за руки, повалил меня на пол. Как молния мелькнула мысль: горит платье!.. Инстинктивно ухватившись за ковер, я пыталась зарыться в него лицом… Моих рук коснулось пламя… горят волосы!.. Схватив горящий шиньон обеими руками, я что есть силы стала рвать его и, наконец, выдрала вместе с собственными волосами… Вскочив на ноги, я увидела бегущих ко мне из всех кулис людей».

Вот что значит – не соблюдать пожарную безопасность. В Большом театре такого бы не случилось. Отметим мужество советской певицы – после пережитого она потребовала не врача, а… новые костюм и парик. Вишневской забинтовали руки (пострадали ногти), и она вновь вышла на сцену, где горели те самые свечи в канделябрах. Она во второй раз зарезала Скарпиа, а Доминго в третьем акте пел «О doici mani» и плакал крокодильими слезами, держа забинтованные руки Галины Павловны. Прием зала был оглушительным, а новость о чуть не превратившейся в факел солистке Большого театра сразу попала в мировую прессу. После спектакля Вишневская отметила чудесное спасение в ресторане. Об одном она горевала – не о волдырях, покрывших руки (пройдет!), а о том, что никто из совпосольства так и не позвонил (сволочи!), в то время как телефон разрывался из всех концов света, люди звонили, чтобы спросить о ее самочувствии. Вот как бывает – горят не только премьеры, но и певицы…[91]

Глава восьмая

Частная жизнь: Пятикомнатная квартира с домработницей, машина с личным шофером и дача в снегирях

Посиделки в Брюсовом – «Да будет тебе, Ванька!» – «Мы были рабами» – «Головановский» дом на улице Неждановой – Павловская мебель – Иконы по стенам – Куда подевалась квартира Неждановой? – Сыр из холодильника – Ее любимая собачка Садко – Коллекция Гельцер – Комод Архиповой – Марис Лиепа превращается в экскурсовода – Нина Тимофеева бегает по лестнице – Священный режим дня артистов: всё ради искусства! – Семья Максаковых – Небожители – Пасха она и в СССР Пасха! – В гостях у Лемешева на улице Горького – Пятикомнатная квартира с двумя туалетами – Небольшой концерт Небольсина с лифтом – Диабет, болезнь басов – Трагедия Максима Михайлова – До встречи в Елисеевском! – Всем табором на дачу – Поселок Снегири на Истре – Где достать вагонку – Корова Бурка дает молоко – Ромашки «Анатолии Петровичи» – Стильная дача Гауков – Немецкие овчарки иногда кусаются – Свадьба на даче Веры Давыдовой – Та самая драка – Приезжайте еще! – Вилла «Валерия» в Сочи

– Я пел Отелло, теряя до трех килограммов за один вечер.

Владимир Атлантов

Теплым июльским вечером 1985 года окна одной из квартир дома номер семь в Брюсовом переулке горели чуть ли не до рассвета. Было шумно от голосов, играла музыка. В гости к радушному хозяину квартиры пришли его соседи, друзья, коллеги из Большого театра. Гуляли до утра: это Марк Осипович Рейзен отмечал девяностолетие. А перед этим в Большом театре он спел арию Гремина «Любви все возрасты покорны». Когда его спросили, сможет ли он высидеть в театре всю оперу «Евгений Онегин», показ которой Большой приурочил к юбилею певца, тот ответил: «Вообще-то я еще и пою. Сидеть мне