Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин Страница 121

рукой: “Ну, занята моя, давайте здесь переоденусь”. А Соткилава сидит недовольный, ворчит, чаю просит. Дежурная по этажу приносит ему чайку: “Зураб Лаврентьевич, может, вам бутербродик? Мазурок уже почти переоделся”. Глядишь, он оттает-оттает да и успокоится. Только в бывшей шаляпинской гримуборной раздеваются все кому не лень, независимо от ранга. Отношения у меня с солистами складываются со всеми разные. Например, с Олегом Биктимировым мы и шампанского можем выпить после спектакля. Пока я его одеваю, можно и про футбол, и про что угодно поговорить. Он болеет за “Спартак”, я всю жизнь – за “Торпедо”. А Соткилава нам все про свое тбилисское “Динамо” вкручивает. Он ведь когда-то и сам играл…

Мишу Лавровского, по-моему, весь театр любит. Изумительный парень, со всеми: “Здрасте, здрасте”, – от души здоровается, а не то чтобы по обязанности или сквозь зубы, лишь бы отстал. С танцором Иреком Мухамедовым мы за руку здоровались, хотя у нас это, в общем-то, не принято. Считается, что они первый класс, а мы – второй. Но ведь мы такая же составная часть их жизни, как и они нашей. Без нас им в театре делать нечего. Сами-то в любом случае не оденутся. Просто физически не смогут этого сделать. Эти костюмы, как скафандр у космонавта. Вот, к примеру, шуба Ивана Сусанина. Ох, тяжелая. Дубленок пять весит. Если сегодня Нестеренко поет Сусанина, он появляется в театре в половине шестого. Сядет и минут двадцать приходит в себя: с кем-то разговаривает, как будто нет никакого спектакля. Ну а я сижу в коридоре, жду, когда позовут. Потом он кричит мне: “Андрей, ну давай одеваться!” Что ж, я его потихоньку одеваю. Вначале в шубу, в которой он выходит в первом акте. Походит в ней, походит, потом говорит: “Ну, снимай: что-то очень жарко”. Раздену его. Он и сидит в одной нижней рубашке. Отдыхает. Если есть настроение, может быть, и поговорит с тобой. Расскажет, что по телевизору посмотрел. А то голова у него болит или еще что – обыкновенные житейские дела. Не жалуется, а просто рассуждает. А что ему жаловаться? Я ж ему не врач и не священник. Вот с хором я начинал работать, так там попроще: обыкновенные мужики, только с голосами».

Глубокие философские размышления костюмера заслуживают внимания не только по той причине, что народные артисты предстают перед ним если не в ниглиже, то по крайней мере без того внешнего лоска, как перед зрительской аудиторией и поклонниками. Костюмер способен увидеть еще и сущность артиста, подмечая те его качества, что на самом деле формируют его характер. Ведь многие кумиры лишь играют роль таковых, надевая на себя маску, в которой их привыкла видеть публика много лет подряд. А дома или в гримерке они совсем другие, слабые и нуждающиеся в психологической настройке, как музыкальный инструмент. Вот потому в Большом театре костюмер – это еще и психотерапевт, если хотите.

У Шаляпина таким настройщиком был парикмахер Федор Григорьев, которого он брал с собой и в Монте-Карло. Причем часто возил просто так, для души, желая поговорить с хорошим человеком, досконально знавшим свое ремесло. Они понимали друг друга с полуслова – какую бороду клеить, какого цвета, какие устрицы заказать на обед и т. д. Кудесник парикмахерского искусства, человек из простонародья стал для певца не только лучшим другом, но и соратником по творчеству. А после Монте-Карло Федор Григорьев полюбил сыр рокфор, что доставляло Шаляпину откровенное и истинное удовольствие. А вот гримировался певец всегда сам (что отличает больших артистов); готовясь к роли Бориса Годунова, артист полностью преображался, пугая друзей и знакомых. «Грим Бориса – лицо человека с душой, измученной пламенною, адскою мукой, – поражал. В антракте я пошел к артисту в уборную – рассмотреть поближе этот грим. Меня встретил Шаляпин – Борис – с обычными, свойственными ему добродушными шутками, но я не мог разговаривать с ним свободно: на меня смотрело исстрадавшееся лицо “несчастного царя”. Шаляпин гримировался с таким искусством, что даже на близком расстоянии, лицом к лицу нельзя было поверить, что это только грим, что борода наклеена, а морщины нарисованы. Это было настоящее, живое, страшное лицо “обреченного” человека», – вспоминал пугливый Степан Петров-Скиталец.

Прошли те времена, когда молодой певец гордился тем, что вышел на сцену в парике Собинова. Артисты последующих поколений считали, что носить костюм своего конкурента по гримерке – это самое последнее дело. «Попробуй, – рассказывал костюмер Смирнов, – дай тому же Нестеренко костюм Селезнева. Но однажды так и случилось. Я говорю Нестеренко: “Ну убивайте меня, ну порвался ваш костюм, ну что ж теперь делать?” Бывает, облачишь его в конце концов в “то, что есть”, а он никак не может вжиться в образ: “Ну нет у меня сегодня голоса, ну нету, ну что делать. И водички попил, и кофе попил. Пойду пробегусь на пару этажей вверх-вниз, вспотею, может быть, и голос появится”». А Соткилава, бывало, капризничал, жалуясь, что костюм ему мал. Тогда костюмер показывал ему пришитую бирку: «Соткилава». И певец соглашался: «Наверное, я растолстел!» – слыша в ответ: «Другого нет: я ж его с неба не достану!»

Описанные подробности, будь то беготня по театру с целью появления голоса (Максим Дормидонтович Михайлов, напомним, доставал из кармана соленый огурец) или поиск фамилии артиста на его костюме – это непременная деталь театральной повседневности. Но бывало и такое, когда фамилия была видна и зрителям. Иван Петров пел как-то партию Собакина в «Царской невесте», в сцене помолвки Марфы и Лыкова он должен был выйти в кафтане, поверх которого накинута еще и легкая шубка без рукавов, отороченная мехом. Шубку эту певец позабыл надеть. Ну и что же такого, скажем мы, это ведь не пистолет Германа, как в том случае с Атлантовым. Вышел Петров без шубки и слышит какие-то смешки в зале, а костюмер из-за кулис странные пасы руками делает. Причину наступившего оживления Иван Иванович узнал, уйдя со сцены: «Оказывается, передняя часть моего кафтана была сделана из настоящего дорогого материала и расшита парчой, а заднюю (ведь ее из-за шубки не видно) сшили просто из дерюги. Да еще жирным шрифтом, словно углем, написали: “ ‘Царская невеста’. Собакин. Петров”, что я и демонстрировал публике». Перед следующим выходом Петров уже не дал зрителям повода воспользоваться биноклями («Что это там написано?»), костюмер накинул на него недостающую шубку.

А костюмер Смирнов в другой раз перепутал двери и прямо во время спектакля вышел на сцену во время «Хованщины». Что самое забавное, направлялся он в буфет: «Забывшись