Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 116

Альберту Кану, оно обратилось с еще одним письмом к Сталину 28 апреля 1932 г. В нем совершенная ошибка признавалась уже «беспощадной реальностью», советская власть объявлялась «жертвой иллюзии», «сверхкапиталистических проявлений» в духе «буржуазного ренессанса или академизма». Сталина просили «предотвратить эту катастрофу», не поддерживать «готический характер» здания, предложенного американцем Гамильтоном, чтобы не вызывать «глубочайшую депрессию» у советских архитекторов, которые не смогут приступить к «строительству городов и жилья»[591]. Трогательная забота европейских архитекторов о пятилетнем плане Страны Советов!..

Ле Корбюзье обратился лично к Луначарскому еще раз 13 мая 1932 г.: «Я предлагаю свое сотрудничество с полным чистосердечием и без всякого расчета на выгоду». Не добившись желаемого, он нашел посредника в лице студента архитектурного факультета из Киева В.П. Некрасова. В письме от 14 января 1933 г. тот снова передал Луначарскому пожелание Ле Корбюзье «принять участие в проекте Дворца Советов, так как чувствует себя способным принести много пользы своими знаниями и умениями, а его даже выслушать не хотят»[592].

А в письме от 1 июня, отстаивая кандидатуру Ле Корбюзье, Некрасов называл проект Иофана «безвкусицей гиперболических, подавляющих размеров», в то время как «конструктивистам, функционалистам и прочим «истам» дали по шапке, повернули к «критическому использованию архитектурного наследия». Но где же новизна? Слепое копирование и больше ничего»[593].

Вряд ли подобные аргументы могли убедить Луначарского, который никогда не был поклонником «левачества» в архитектуре. (Кстати, именно 1932 г. исследователи считают переломным в истории архитектурного дела Страны Советов, в частности, потому, что уже в феврале 1932 г. было создано Архитектурно-планировочное управление (АПУ) Моссовета, призванное обеспечить комплексную реконструкцию Москвы.)

Ле Корбюзье, как и вообще многие зарубежные архитекторы, постепенно теряли в СССР свой ореол непререкаемых авторитетов, учитывая особо их авангардистские устремления. Подвергался Ле Корбюзье критике и в европейских странах (вспомним его грандиозный план Вуазен (1925 г.) по перестройке центра Парижа с возведением там 50 небоскребов и сносом тысяч зданий, который, слава Богу, не воплотился в жизнь!). В этом смысле показательны слова одного из чиновников по архитектурным делам Г. Кивкуцана, который писал в 1932 г., приглашая для работы в Россию архитектора Б.Р. Любеткина, находившегося в эмиграции в Великобритании и также участвовавшего в конкурсе по проектированию Дворца Советов: «Загнивающий капитализм» не может строить «ничего грандиозного», только «виллы для какой-либо содержанки… Возьмите к примеру известного архитектора Корбюзье – что «грандиозного» он может строить во Франции, кроме вилл с изысканными ваннами и туалетными помещениями для какой-либо кокотки, куда больше он может приложить свои несомненные таланты и архитектурную изобретательность, кроме как к этим поистине карликовым объектам в сравнении с огромной степенью технического прогресса, достигнутого передовой архитектурной мыслью»[594].

Дворец Советов. Конкурсный проект. Москва. 1933 г. Авторы проекта: Борис Иофан, Владимир Щуко, Владимир Гельфрейх

В итоге долгих дискуссий в мае 1933 г. за основу будущего Дворца Советов был взят проект именно Иофана, одобренный строительным советом во главе с Молотовым. Постановление «Об организации окончательной доработки проекта Дворца Советов» было принято 4 июля. При Управлении строительством создавалось «постоянное архитектурно-строительное совещание»[595]. В его состав был включен и Луначарский. Он привлек к доработкам Дворца Советов своих «старых протеже» В.А. Щуко и В.Г. Гельфрейха, архитекторов библиотеки имени Ленина. В феврале 1934 г. доработанный проект Иофана был утвержден окончательно.

Так бывший нарком сыграл свою роль в эпопее Дворца Советов. Если обратиться к его «Тезисам доклада о задачах пролетарской архитектуры в связи со строительством Дворца Советов», опубликованным в мае 1933 г. и содержавшим 26 важных тезисов, станет ясно, насколько серьезно и вдумчиво он относился к целям и задачам советской архитектуры, фактически определяя ее «новый курс»[596].

В архиве Луначарского сохранилась «Пояснительная записка к проекту Дворца Советов архитектора Иофана Б.М.», с интересными фактами о гигантском здании: предусматривалось три уровня входов – с подземной станции метро, с автобусных и трамвайных остановок, с набережной и с улицы. Большой зал был рассчитан на 20 тысяч человек (плюс 10 тысяч человек, если будут добавлены два балкона), а малый зал с кубатурой для проведения съездов, конференций, театральных постановок – на 7–8 тысяч человек. Предполагалось «освобождение от строений всего пространства между Моховой и Александровским садом до Манежа и между Красной площадью и Дворцом Советов», чем достигалась «непосредственная связь с Красной площадью»[597].

Да, в масштабах творений и фантазий у большевиков и их архитекторов не было пределов! История распорядилась так, что Дворцу Советов не суждено было воплотиться в жизнь и он остался в истории только как несостоявшийся беспрецедентный эксперимент в сфере архитектуры. Однако отметим, что проект Дворца Советов еще долго задавал каноны и смыслы «сталинскому ампиру»: строившиеся позднее в Москве известные высотки, без сомнения, задумывались в качестве композиционной поддержки Дворца Советов, они были кровно связаны с этим проектом, хотя в них и было внесено много нового.

Сам Иофан в первые послевоенные годы, стремясь руководствоваться одобренной сверху тенденцией добиться принципиальных отличий высоток от небоскребов за границей, в докладе на VIII сессии Академии архитектуры в декабре 1947 г. заявлял: «Многоэтажные здания, правильно размещенные в различных частях города, изменяют облик окружающей их застройки и будут создавать архитектурно-художественное единство композиции силуэтов города, завершаемого Дворцом Советов. Мы не случайно отказываемся от термина «небосреб», а говорим о строительстве высотных многоэтажных зданий. В этих терминах отражается различное понимание роли высотных сооружений как градостроительного фактора, различное представление об образе здания и характере его архитектуры… Случайно сгруппированные «небоскребы» создают лишенные солнечного света улицы – ущелья, оставляющие гнетущее впечатление.

Многоэтажные здания, сооружаемые в Москве, будут свободны от этого недостатка. Располагаемые на достаточно открытом пространстве, на значительном расстоянии друг от друга, они не лишат улицы и площади необходимого проветривания и солнечного света, не будут давить массой на человека»[598].

Макет Дворца Советов на выставке «ДК СССР» в Манеже.

Москва, 2023 г.

В итоге так и получилось. Однако сам Иофан еще долго подвергался жесткой критике в ходе «борьбы с низкопоклонством перед Западом». В одном из своих писем к В.М. Молотову в 1948 г. он перечислял все отобранные у него в предыдущие годы проекты, в том числе и здание МГУ на Ленинских горах, предлагая вернуться к предложенному им и скорректированному в сторону резкого уменьшения проекту Дворца Советов. Однако было уже поздно…

Что касается Луначарского, то мы можем наглядно видеть, что он проявлял свой универсализм в последние годы жизни и в архитектурных делах. Бывший нарком, к примеру, еще в 1930 г. был председателем жюри всесоюзного конкурса по проектированию