Ученый, зодчий, каменщик (Ю. П. Спегальский) - Валентин Александрович Булкин Страница 11

белокаменную» многочисленные былины, песни, сказания. В народном сознании целые исторические эпохи связывались с городами, игравшими первостепенную роль в судьбе страны. Таковы Киев домонгольского времени, вольный Новгород — столица громадного по территории государства. Когда в конце XV века закатилась звезда независимого Новгорода, наступило время Москвы, собирательницы русских земель, объединившей их в невиданное по величине и силе государство. Присущий нашей древней литературе общерусский патриотизм легко и органично уживался с любовью к определенной местности, конкретному городу. Величественно широка картина Русской земли у автора XIII века:

«О светло светлая и красно украшенная земля Русская! Многими красотами ты нас дивишь: дивишь озерами многими, реками и источниками местночтимыми, горами крутыми, холмами высокими, дубравами частыми, полями чудными, зверьми различными и птицами бесчисленными, городами великими, селами чудными, садами монастырскими, храмами церковными и князьями грозными, боярами честными...»

«Города великие» — это не только Киев, Новгород и Москва, но и Смоленск, Полоцк, Рязань, Владимир, Ростов, Чернигов и другие. Не все они сохранили до наших дней прежнюю значимость, но по-прежнему высок их исторический престиж. К таким городам принадлежит и Псков.

Сохранилось несколько икон с изображением Пскова XVII века. Древние иконописцы, подобно автору приведенных выше строк, видят изображаемое с высоты птичьего полета, воспринимают город в целом и дают топографически верную картину. Это не мешает им рассмотреть и детали — крепостные стены и башни, небольшие церквушки и монастырские комплексы, главные улицы и их застройку. Эти изображения представляют собой замечательный материал для современного историка, для реконструкции давно исчезнувшего облика древнего города. Дело не только в деталях — важен своей цельностью сам образ города. Сквозь иконописную условность проступает реальный Псков, город-крепость, стены и башни которого надежно укрывали жителей и вызывали смешанное чувство страха и восхищения у врага. «Любуемся Псковом! Господи! Какой большой город! Точно Париж!.. Город обнесен стеной, за которой красуются церкви, как густой лес, все каменные», — записал в дневнике ксендз Пиотровский, наблюдавший осажденный Псков из лагеря Стефана Батория в 1581 году.

Нам кажется, что настоящий историк, человек, влюбленный в свое дело, Ю. П. Спегальский обладал в полной мере способностью увидеть и почувствовать прошлое, в данном случае облик древнего Пскова, в его трудно воспроизводимой цельности. Любовь к родному городу сделала его поэтом, а неукротимое стремление познать давно минувшее и, удержав самое прекрасное в нем, сделать достоянием нашего времени — историком. Ю. П. Спегальский понимал и познавал Псков умом ученого и чутьем поэта. Отсюда и происходит та достоверность, которой обладают каждая деталь древнепсковской старины и картина города в целом в его работах.

А представить Псков XI—XVII столетий, сделать мысленную реконструкцию города на разных этапах его средневековой истории чрезвычайно сложно. Перепланировка города в новое время, поздняя застройка, исчезновение многих древних ориентиров, серьезные искажения архитектурных памятников — все это ставит трудноразрешимые задачи перед историком. Нелегко приходилось Ю. П. Спегальскому... И не только на первых этапах работы.

Мы называем его историком, хотя, казалось бы, точнее именовать его по основному предмету, которым он занимался, — историком архитектуры. Возможно, именно так назвал бы себя и сам Спегальский. Действительно, его главной работой и, можно смело сказать, страстной привязанностью было древнепсковское зодчество. К тому же он был архитектором по образованию.

Однако быть историком древней архитектуры в чистом виде в наше время весьма сложно. Познание истории архитектуры невозможно без ряда смежных дисциплин. Современному исследователю средневекового зодчества приходится иметь дело с социально-политической историей, эстетикой, археологией, знать материал прикладного искусства, этнографии, литературы и т. д. Вот почему, не теряя из вида основной цели и главного предмета, исследователь архитектуры с неизбежностью становится историком весьма широкого профиля. Именно таким исследователем и был Спегальский.

Знание смежных исторических сфер не позволяет изучающему архитектуру уподобиться, говоря словами К. Пруткова, флюсу. Архитектура рассматривается ныне в многосложном историко-культурном контексте, как часть истории культуры и как исторический источник. Исследователь с помощью широкого круга источников не только объясняет архитектуру, но одновременно стремится использовать ее свидетельства для объяснения других сторон истории и культуры народа. Но для того чтобы архитектура «заговорила», требуется не только знание общих принципов ее функционирования и развития в определенной историко-культурной среде. Необходимо внимательнейшее изучение и доскональное знание архитектурно-строительного дела, начиная с обработки материала и приемов кладки до особенностей конструктивного и художественно-образного решения зданий в данный исторический период.

Для Ю. П. Спегальского как историка зодчества аксиомой было не только фундаментальное знание прошлого по показаниям письменных источников, но и внимательнейшее изучение памятников в натуре. Незаметные для обычного глаза особенности кладки, характер обработки камня, ставший видимым из-под обвалившейся штукатурки, остатки или следы уничтоженной конструкции — все эти и многие другие «мелочи» становились свидетельствами исключительной важности для понимания того или иного памятника.

В этих отношениях работа историка архитектуры наше время стала намного сложнее и интереснее, чем, скажем, во второй половине XIX века. Далеко не полное знание письменных источников, слабое представление об эволюции технических приемов и художественных решений средневековой архитектуры приводили к весьма поверхностным суждениям о том или ином памятнике, а зачастую и о ходе развития зодчества в целом.

Комплексный подход к памятнику, способность увидеть его в перекрестных лучах общеисторических и общеархитектурных принципов, с одной стороны, и технико-технологических, конструктивных и функциональных связей, с другой стороны, позволили Спегальскому нарисовать историю псковского зодчества в истинном, подлинно научном свете.

Для того чтобы дать объективную оценку псковского зодчества, раскрыть его особенности и вклад в развитие древнерусского зодчества, требовалась иная, нежели у предшественников Спегальского, последовательность изучения памятника архитектуры. Действительно, если обратиться к работам довоенных и дореволюционных историков псковского зодчества, например к трудам А. И. Некрасова, то можно убедиться в том, что ход исследовательской мысли начинался и завершался эстетической оценкой памятника. Псковская архитектура рассматривалась с точки зрения объемно-пространственного построения, анализировались пропорции, делались попытки охарактеризовать линейно-пластические и живописные особенности архитектурной формы. При таком подходе псковское зодчество описывалось в понятиях «примитивизм», «пластичность», «конкретность», «реализм», «живописные группы», «пластические единицы».

Формально-стилистический анализ, несмотря на отдельные верные оценки, не давал возможности правильно описать и оценить художественные особенности архитектуры древнего Пскова. Дело не в методе, который сам по себе не ставится под сомнение, а в его приложении к материалу, который еще не был должным образом для этого подготовлен. Для того чтобы дать верную эстетическую и формально-стилистическую оценку художественного строя памятника, необходима предварительная, скрупулезнейшая работа по выявлению первоначального облика здания, его древнейшего объемно-пространственного решения, конструктивных и функциональных особенностей. Иначе говоря, стилистический анализ в полной мере может быть эффективным лишь