По дороге в Рай - Джордж Пусеп Страница 102

Радости не было предела!

— Ну, ты же знаешь, твоя мама для тебя сделает все! — с гордостью заявила тетя Роза и потрепала любимое дитя по щеке, отчего та еще сильнее раскраснелась.

Вечером, когда госпожа Пагани открыла дверь, из-за ее спины появились две милейшие мордашки с широко раскрытыми от удивления глазами и сияющими улыбками на лице.

— Это мои дочки, — с гордостью заявила госпожа Пагани. — Младшая, Анна. А это Мария. Ей скоро двадцать.

У Гоги и Феликса отвалились челюсти. У девчонок загорелись глаза.

— Бамбино, наверное, уже спит? — заботливо поинтересовалась госпожа Пагани. — У вас, да?

Роза вопроса не поняла и, ласково посмотрев на Гогу, с умилением произнесла:

— Вот бамбино! Зовут Гога.

Госпожа Пагани сначала не поняла, лишь бессмысленно заморгала и хихикнула. Но, почувствовав, что здесь произошло нечто ужасное, растерянно улыбнулась. Ее глаза расширялись все больше и больше. И чем яснее становилась для нее ситуация, тем сильнее она краснела, потела и крестилась. Затем пустилась в длинные объяснения на своем родном. Суть излияния сводилась к следующему:

— Боже мой! Да какой же это «бамбино»! Это «бомбоне!» (то есть детина). Меня муж просто убьет! — воскликнула потрясенная госпожа Пагани и провела пальцем по горлу, продемонстрировав, как это произойдет. — Тем более, что у нас две дочки! Что подумают соседи?! Ведь у нас с этим очень строго! Вы даже не представляете!

Стол в честь тети Розы был уже накрыт. Что теперь делать, никто не знал. Тут раздался звонок в дверь. Госпожа Пагани побледнела и вновь несколько раз перекрестилась. Быстро замахала руками, чтобы «дорогие гости» проходили в столовую, и в спешке добавила еще пару тарелок. Открыв дверь, она тут же стала что-то нашептывать супругу, отчего лицо господина Пагани сильно помрачнело, а брови сурово сдвинулись. Команда сидела за столом, боясь пошевелиться, пока госпожа Пагани что-то испугано объясняла супругу уже на кухне. Когда они вошли, все перестали дышать. Сеньор Пагани окинул присутствующих грозным взглядом, закрутил один ус, затем второй и молча сел во главе стола. Воцарилась мертвая тишина. Сеньора Пагани, как испуганная мышка, стала разливать суп. Лишь стук ложек по тарелкам говорил о том, что здесь кто-то есть. Все поглядывали друг на друга, не смея произнести ни звука. Но после пятого бокала вина господин Пагани окинул гостей уже более мягким, хотя все еще строгим взглядом, и воздух немного разрядился. Гости вновь задышали. Не в традициях итальянского дома проявлять негостеприимство! И если уже слово было дано, то его надо держать! Вердикт звучал так: Гога может остаться. Но на семь дней, не более. Дальше это уже ответственность дорогого гостя, как решать свою проблему. Далеко, мол, не «бамбино», а взрослый мужик! После ужина раскрасневшаяся и еще глубоко потрясенная Роза Моисеевна и Феликс откланялись, а Гоге показали его комнату с уже застеленной постелью. Потом он с Анной отправился выгуливать собачку. По дороге забрели в темную аллею, где между забором и мусорными баками Гога поцеловал Анну. Собачка не лаяла, а побежала справлять нужду, оставив хозяйку на «произвол судьбы», в жарких объятиях нового жильца.

Семь дней превратились в три месяца. Феликс и Роза Моисеевна улетели в Канаду. Перед отъездом Феликс пообещал сделать себе обрезание. На вопрос Гоги «зачем?» он ответил: «Чтобы почувствовать себя, наконец, настоящим евреем!»

Этот вопрос Феликса почему-то очень мучил. Спустя несколько лет Феликс посетит Гогу в Лос-Анджелесе, где наглядно продемонстрирует, что обещание выполнил. Гога от увиденного поежится.

— А больно не было?

— Было! — гордо подняв голову и застегивая ширинку, ответил Феликс. — Зато теперь я настоящий еврей!

Гога выбрал Америку. Приближалась пора улетать. Как-то госпожа Пагани попросила его поговорить по душам.

— Бандит Сальваторе Анне не пара! — строго заявила она. — Ну, да… так получилось, что она потеряла с ним девственность. Но в жизни всякое бывает. Вопрос — хотела ли она? Ведь она была еще совсем ребенком. Думаю, не хотела. Просто так вышло. А тебя мы полюбили всем сердцем, ты стал для нас почти родным. Из вас с Анной получилась бы такая прекрасная пара! А какие бы родились детки! — покраснев и шлепнув себя по щекам, с восторгом воскликнула сеньора Пагани. — А что касается угроз Сальваторе, что он тебя убьет, застрелит, как бешеную собаку… То я в этом сомневаюсь. Не захочет же он опять оказаться в тюрьме.

Это звучало логично, но не совсем убедительно. Для угроз были причины. Анна по-своему влюбилась в Гогу. И выбирала самые незаурядные методы это показать. Когда они ехали втроем и Сальваторе был за рулем, она незаметно протягивала руку к заднему сиденью и с каменным лицом начинала гладить Гогино мужское достоинство, периодически нежно поглядывая на Сальваторе, который надувался от гордости и краснел. В такие минуты кровь в жилах застывала, и Гога прощался с жизнью. После он умолял ее, чтобы она такого больше никогда не делала! А она только заразительно смеялась и сочно целовала его в губы.

Вскоре Гога улетел. Через год он получил письмо и фотографию. На фотографии была Анна в свадебном платье. Не то беременна, не то сильно располнела. В ней было трудно узнать ту самую девушку, спускающуюся по лестнице, при виде которой сердце останавливалось от восхищения. Рядом стоял Сальваторе. Теперь похожий на Чапаева. С усами, но без папахи, с гордой улыбкой на лице. По бокам пары — счастливые родители, супруги Пагани.

Глава 18. Нью-Йорк

Рейс Рим — Нью-Йорк авиакомпании «Пан Ам» был набит советскими эмигрантами 1974 года разлива. В салоне царила шумная и бодрая атмосфера. Разместив свои манатки в отсеках над головой, пассажиры устраивались в креслах поудобнее. Гога окинул взглядом салон и тоже сел, прислонив голову к иллюминатору. «Еще немного, и прощай Рим», — с грустью подумал он. Он уже хорошо владел итальянским и иногда даже выступал в роли переводчика, благодаря чему стал популярным среди соотечественников. К группе эмигрантов была прикреплена стюардесса Вера Сагхаун. Русоволосая датчанка лет тридцати. Синяя форма подчеркивала стройную фигуру. Плотно прилегающая к бедрам юбка, белоснежная шелковая блузка, нежно облегающая средней величины грудь, приталенный пиджачок и пилотка поверх аккуратно уложенной прически придавали ей вид девушки из глянцевого журнала (в те годы стюардессы «Пан Ам» больше напоминали фотомоделей, нежели рабочих лошадок). Комплект прелестей, которые Гога, конечно, не мог не заметить. Но тут же отбросил ненужные мысли, так как советские комплексы еще сидели глубоко внутри. «Хороша Маша, да не наша», — подумал он