Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин Страница 23

И «уж обыкновенный» стоял. Как ни в чем не бывало, даже привычно бормотал себе под нос. И Жмакин с Малюком смотрели на меня так, будто ничего не было. Жмакин даже спросил, обычным голосом, совсем не странным:

– Чего грустный такой? Не выспался?

Я хотел ответить: ага, выспишься с вами! Но не решился.

– Все собрались? Ждем автобуса, господа! – это Игорь Николаич, он спустился тоже. Веселый, улыбается, как всегда… Везет же таким людям. С таким беззаботным характером.

И Снежана стояла, конечно. Я сперва почувствовал, что она стоит, а потом уже увидел. Вот как странно все-таки. Когда любишь – ты даже можешь не видеть человека, но чувствуешь, что он – тут.

И пока мы стояли в вестибюле общаги и ждали автобуса… автобус должен был отвезти нас на телесъемку… наш оркестр должны были снять для передачи к юбилею республики… Пока мы стояли, я все думал про то, что было ночью. Наверное, думал я, ничего страшного не произошло. Ну, пришли, прикололись, измазали зубной пастой… Просто меня все мучил вопрос: зачем? Мы взрослые люди. И – что это у них было за странное бормотание и смех при этом? И эти гипнотические глаза, как они у них такие получились? Сейчас-то вроде обычными глазами смотрят, просто наглыми и выпендрежными… И «уж обыкновенный» выглядел вроде совсем обыкновенно. Я все смотрел на него, а он смотрел куда-то вперед и как будто даже вдаль. Я очень хотел подойти к нему, поговорить и даже ближе к нему шагнул… Но заговорить так и не решился. А он даже не замечал меня как будто. Может, он и ночью ничего не заметил? Но от пасты же он отмылся! Иначе так бы и стоял весь в зубной пасте, если б совсем не соображал ничего…

И я все думал, думал… И в конце концов чуть не подумал, что все это мне приснилось. Только вот тошнотворный запах зубной пасты – и от отмытых вроде бы очков, и повсюду… Если бы… если бы я не знал, что это было правдой. И если бы не помнил, как ночью во мне что-то перевернулось навсегда.

Потом приехал автобус, и мы отправились на съемку. Снежана ехала задумчивая, я бы сел с ней, но там уже уселась домристка Ася. Смешливая. Все смеялась чему-то, то в телефон глядя, то в окно. И Снежане что-то говорила, но Снежана на нее внимания почти не обращала. Она задумчиво смотрела – тоже то в окно, то в телефон.

А рядом со мной сел «уж обыкновенный». Я его по-прежнему хотел спросить – помнит ли он, что было ночью? И не злится ли, что я убежал? Но он по-прежнему смотрел вперед и вдаль. Весь в себе. Или не в себе, кто его знает… Ну, я себя немного успокаивал тем, что, если б он на меня злился, – не сел бы рядом. Так что, может, и хорошо, что он такой странный. Нормальный бы меня презирал, что я сбежал, а этому все равно. Может, он и правда ничего не помнит. Тем более если спал. Только утром, наверное, удивился, почему он весь в зубной пасте.

Так и ехали до телестудии. Молча. Я все оглядывался на Снежану, на эту все смеющуюся Асю…

Снежана грустная, думал я. И синеволосая Полина была грустной. Может, мне просто нравятся грустные люди? Такие же грустные, как я. И с Пьеро, может, я потому и разговариваю, что он – грустный? И на папу не обижаюсь никогда, потому что и он – грустный.

Вообще, нам, грустным, трудно. Потому что мы все время думаем. А от думания всегда грустно. Потому что – о чем ни подумаешь, фигня какая-то.

Да и чего веселиться? Особенно в наше время. Не понимаю таких, как эта вечно смеющаяся Ася. Вот у Снежаны, например, родители в разводе, как и у меня. Грустно? Еще бы. Вот мы и грустим. И когда спрашивают: «А чего это ты грустный? А ну быстро улыбнись!» – так и хочется сказать: «А чего это ты веселый? А ну быстро загрусти!» Я вообще заметил, грустных не любят, и не просто не любят – а прямо требуют, чтобы они улыбались. Прямо вот неймется людям: улыбайся для них, хоть тресни! Тьфу!

В общем, я решил, что на телестудии точно подойду к Снежане. Спрошу, как вообще всё…

Хотя чувствовал себя не очень – и от пережитого ужаса, и оттого, что ночь не спал… Эх.

На телестудии нас рассадили всех, как обычно в оркестре сидим. Тут – баяны, там – домры, здесь – балалайки. Ну и мы, секунды. С потолка длинные микрофоны свешивались. Режиссерша, очень симпатичная девушка, все смущенно улыбалась Игорю Николаичу. А он, конечно, не будь дурак, улыбался ей в ответ.

Наконец оператор сказал: «Начали!»

И мы начали.

Но я еле сидел, еле играл эту коми народную песню, и даже то, что рядом была Снежана, как-то не вдохновляло… Помимо жуткого желания спать и мыслей о жуткой ночи, которые все лезли и лезли в голову, – мне еще страшно хотелось в туалет. Никогда раньше мой мочевой пузырь, извиняюсь, так себя не вел. Я всегда мог очень долго терпеть, хоть целый день. А тут – прямо тянуло, и прямо – болело… Черт.

И, в общем, как закончили съемку, я сразу пулей побежал искать туалет. И никак не мог его найти. Потом уже, смотрю, оператор идет по коридору, и я набрался храбрости и спросил: где? Вообще-то я стесняюсь такое спрашивать обычно, но просто – очень уж надо было… Потом вернулся в студию и, пока там инструменты зачехляли, подошел к Снежане.

Я подошел к Снежане

И спросил, как дела.

А она ответила, что уезжает.

В другую страну.

Она не будет учиться в музколледже.

Девятый окончит и сразу уедет.

С мамой.

Уже всё решили,

Как раз перед поездкой сюда.

Потому что надо уезжать,

Так мама сказала.

От всего этого.

Отец тут останется,

А они с мамой уедут.

Навсегда.

Я спросил: как же ты там будешь?

Там же другой язык.

А она сказала: я выучу,

Мама говорит, в детстве

Легче выучить язык.

Потому что мозг не засорен еще