От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 95

– Путешествующих я здесь ещё не видела, смотреть здесь не на что. А вопрос-то какой?

Она как бы завязала разговор, и Журба не стал торопиться, уцепился за первую фразу:

– Так мы вроде как путешествующие. Вроде! На деле-то с целью прибыли.

– Неужто дом присмотреть?

– Не-ет, уважаемая, нас исторические изыскания интересуют.

– Исторические? С какого же боку? Сколько мне известно, ничем достославным Батурино в истории не отмечено.

– Дело в том, глубокоуважаемая, что у нас личный интерес.

Женщина удивилась:

– Личный?.. Если я верно понимаю, что-то родословное ищете? Для нынешних времён дело достохвальное. Но в этом случае – не ко мне. Вы заезжие-наезжие, а мы приезжие, вы пришлые, а мы… – запнулась, – прошлые. Зато ушлые, так что не по адресу обратились. – Видно было, что она играет словами профессионально.

Журба понял, что на свой интерес придётся заходить издалека, сначала надо её разговорить. Показал глазами в сторону грядок.

– Картошка у вас подходит знатная. Картошка – второй хлеб. Может быть, слышали, в годы войны в цирке был клоун по прозвищу Карандаш. Так он вытащил на арену мешок картошки и сел на него. Ковёрный спрашивает: «Чего на картошке сидишь?» А Карандаш отвечает: «Сейчас вся Москва на картошке сидит…» Рассказывают, его наказали.

Женщина повела бровью, обозначая, что оценила шутку, и Журба счёл возможным перейти к делу:

– Мы, уважаемая, автобусом прибыли, а обратный рейс, как вы знаете, послезавтра. Потому озабочены ночлегом. Постельным бельём запаслись. – Похлопал по рюкзаку за спиной Ферапонта.

Поднятые брови показали, что она поняла повисший в воздухе вопрос.

– Увы, тоже не по адресу, завтра к нам могут гости пожаловать. – И предвосхищая следующий, уже прямой вопрос, добавила: – Вообще говоря, здесь с ночлегом непросто, местных, кто за копейку пустит, негусто, а приезжих, вроде нас, так и вовсе раз-два и обчёлся. К тому же смотря на кого нарвёшься, как карта ляжет. Тут и шутовство есть. – И после паузы: – Через три дома от нас, в четвёртом, постоянно живут. Но с улицы до них не докричишься, впереди сад. Вы не улицей идите, а вот этой тропкой, задами, вдоль тыловой изгороди. Идите, идите, там заколоченные калитки, а потом фазенда, живое жильё откроется. У Меланиных огороды и вся домашняя суета на задворках, лицом к полю живут.

5

Теперь Дмитрий заезжал в Староконюшенный чаще. Ульяна почти не отлучалась из деревни, и он, пребывая по будням в статусе соломенного вдовца, порой навещал родителей, по традиции с небольшим песочным тортиком. Расположившись за овальным обеденным столом, они уютно чаёвничали, обмениваясь вперемежку политическими и домашними соображениями, а к восьми перемещались в противоположный от окон угол гостиной и включали телевизор. Программа «Вести» – это святое.

Отец усаживался в своё десятилетиями насиженное и основательно просиженное кресло, Дмитрий передвигал сюда стул, а мама просила не царапать паркет, который миллион лет не обновляли лаком. Это был новый ритуал, возникший после того, как отцовский кабинет отдали под детскую для Никиты.

По ходу «Времени» без особых эмоций обсуждали и обычно осуждали текущие новости, но потом разговор сам собой от «высоких материй» сползал к вермишельным семейным делам – в неуютные, тревожные времена их скапливается множество, прибывают каждый день.

В глубине души Кондрат такие разговоры не только приветствовал, но и обожал – понятие «обожать» появилось в сознании старого бойца с возрастом, хотя в лексиконе он по-прежнему не допускал телячьих восторгов. Иной раз сам заводил разговор о семейных проблемах, вернее сказать, требовал от сына отчёта о текущем, а также испрашивал его мысли на завтрашнее, побуждая думать о том, о чём Дмитрий в повседневных заботах забывал. У молодых пока гром не грянет… А он, глава клана, обязан глядеть вперёд, предусматривать.

Но в тот раз глубокий разговор начал Дмитрий.

– Отец, нужен совет. Вопрос краеугольный, а я понятия не имею, как подступиться. Понимаешь… В Батурино мы уже восемь лет, дом освежили, крышу, ты знаешь, железом покрыли. Кстати, когда осиновую дранку сдирали, она четырёхслойная, нижние слои белые, словно вчера клали. Но как ни крути, а дому больше века, вдобавок до нас он лет десять стоял бесхозным, дряхлел. Надо что-то с ним решать. В принципе решать, отец, в принципе. И не затягивая.

– С чего ты вдруг всполошился?

Дмитрий рассмеялся:

– У всех дел одно начало: сидела женщина, скучала… А если серьёзно, Уле уже тяжеловато десять раз на день вёдра на коромыслах таскать. Меньше-то не получается, такой огород развела, что без доброго полива не обойтись. Да и каждодневный быт воды требует, она душ оборудовала, стирки учиняет. Короче, не от скуки задумали мы бурить скважину.

– И тебе на этот счёт мой совет нужен?

– Ты не дослушал. Бурить скважину с насосом – не проблема, были бы деньги. Но сам понимаешь, такие дела не для поливки огорода затевают. Под скважину сам Бог велит учинить хозяйственный блок с кухней, туалетом, стиральной машиной. А куда отхожие воды сбрасывать? Значит, нужен септик. И сразу вопрос: хозблок ставить отдельно или пристройкой? А дом, хотя просторный, но устаревший, классическая пятистенка о двух печах – в кухне варочная, в горнице русская с лежанкой. За ней закуток, где Уля крохотную комнатушку оборудовала, там раньше полати были. Как к старой избе кирпичный хозблок прилепить?

– Ты что же, на большую стройку замахнулся? А купила не притупила? Как бы пупок от натуги не развязался.

– Отец, я твой сын, перенял кое-что у тебя. Деньжат пока только на скважину, но какой смысл бурить, не зная, что дальше? Генеральный замысел нужен, вот что, отец. Генеральный! Скважина с насосом тащит за собой стратегию нашей батуринской жизни на десятилетия вперёд. Общий план надобно сверстать, а уж по нему шаг за шагом, по мере денежных сил. Скважина, септик – с ними всё ясно. С домом что делать, отец?.. На баллонный газ перейти, чтобы варочную печь убрать, – не проблема. К тому же в Батурино сетевой газ есть, можно подключиться. А дальше у меня тупик. С домом, с домом что?

Для Кондрата этот вопрос был в тысячу, в миллион раз значимее, чем предполагал Дмитрий. Быстрым умом он в момент схватил новую обстановку жизни, и не только семейной. Сыновий загляд вперёд означал гораздо больше, нежели душегрейная преемственность отцовской жизненной хватки. В голове Кедрова предстала картина свинцового десятилетия 90-х, начавшегося для Дмитрия крахом надежд, оцепенением ума, растерянностью и неверием в завтра. Доверившись интеллигентской фронде, он поддержал перестройку и пал первой её жертвой: