От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 92

Терзаясь в страшных догадках, спать они не ложились. Что делать, если с парнем беда? Куда стучаться? Как разыскивать? Время зыбкое, жить скользко, привычный порядок бытия рушился, и Журба, приютившийся на обочине бурной перестроечной жизни, не умевший толкаться локтями, не знавший судьбоносных форс-мажоров, растерялся. Но на следующий день Коленька, спасибо тебе, Господи, объявился. Были долгие бабушкины причитания, счастливые мамины слёзы, – нашёлся! – папины расспросы с тягучими разъяснениями об опасностях, подстерегающих новое поколение в смутную пору. И в итоге клятвенное обещание сына готовиться к вступительным дома.

А ещё через два дня Коленька уехал в Москву самовольно. И откуда у него нашлись деньги на электричку?

Впоследствии Алексей никогда не вспоминал о том, что произошло дальше, словно вычеркнул те страшные дни из памяти. Перестроечный Молох, накрывший страну грязевым селем отбросов западной морали, провозгласивший, будто можно всё, что не запрещено, потребовал от набожной, скромной в притязаниях семьи Алексея Журбы жертвоприношения. И Коленька, домашний ребёнок с открытой душой и чистым сердцем, живший в любви и по истине, не читавший бесстыжих книг, заполонивших прилавки, случайно попав на перестроечную молодёжную улицу, одурманенную обещаниями «сладкой жизни», стал жертвой чужеродного Молоха.

Потом выяснилось, что никаких курсов с бесплатным питанием при педагогическом не было. Коленьку вероломно подловили на мормышку вседозволенности около бурлящего «Макдональдса», где фартовые парни в малиновых пиджаках наладили первый в Москве уличный сбыт отравы – то были ясли для завтрашних братков. Без стеснений и милицейских помех прыщавые пубертаты, прельщённые копейкой на биг маки и чикены, а ещё блатным входом в «Мак», с вызовом, напоказ, словно безотцовщина скудной послевоенной поры, до фильтра курили чинарики и по сходной цене навязывали встречным-поперечным крапалики, которыми в изобилии снабжали их кассиры-расстановщики. Эта погань, эти отпетые вурдалаки в две смены раскручивали бал Сатаны, неотлучно дежуря в соседнем дворе и за бойкую торговлю награждая шустрых сбытчиков страшными пакетиками для личного потребления. Не зная выпавшего на них коварства, припанкованные слепыши не только без запретов, но и с подначкой взрослых совратителей наперебой начинали играть в роковые жмурки.

Запахом Зла, словно смертельным газом «Циклон» фашистских душегубок, наполняла Москву и страну гнусная лавочка «Макдональдса» на Пушкинской.

Коленька, неопытный по жизни, не понимавший, что к чему, без удержу схватился за новые развлечения и поскользнулся на первой рыночной слизи. Новичок в торгашеской ватаге, он тоже принялся баловаться – из удали. И в споре кто бойчей, в какой-то жестокий день, не в меру «задув дорожек» и нажевавшись смесей, погиб от передоза. Оказалось, его даже не пытались откачивать – в угаре проклятого перестроечного сумасшествия обалдевшая пацанская кодла не заметила потери бойца. Бал Сатаны продолжался.

Сгорел, считай, за месяц. Журба не успел понять, что происходит.

Бабушка Анастасия, для своего возраста хорошо державшая спину, вдруг превратилась в сутулую старуху со старческими причитаниями. В первые недели после трагедии она бесцельно слонялась по дому, бубня под нос загадочную фразу:

– Правильное дерево, оно первым на доски идёт, так в мире заведено…

Младший, Фера двенадцати лет, правды не узнал – ни в те жуткие дни, ни позже. Жил в уверенности, что брат трагически погиб в автокатастрофе.

Алексей с Зоей планировали его Валерием. Но Анастасия Сергеевна, с годами всё более занятая думами о бренности земной жизни и зачастившая на Ваганьково к надгробию Ферапонта Кирьяновича Меланина, слёзно умоляла наречь второго внука в честь земляка, славного великими делами. Но Ферапонт – имя по нынешним временам странное, если не сказать смешное. Родители его с ходу отвергли, даже обсуждать не стали. И мать, не добившись согласия слезой, на нерве, командным вскриком отослала Алексея в сад, уединившись с невесткой. Смысл увещеваний, пересказывала Зоя, сводился к поверью «Как корабль назовут, так он и поплывёт». А Ферапонт Кирьяныч много хорошего людям сделал, и по Божьему промыслу, твёрдо верила свекровь, его имя через век аукнется добром новорожденному Ферапонту.

И в метрике младшего Журбы записали «Ферапонт». Хотя в мальчишестве к нему сразу приклеилось наполовину женское имя Фера. Да так и осталось в домашнем обиходе.

В те трагические годы, полные растерянности, безысходной тоски и самобичевания, Журба свирепо корил себя за то, что не распознал, прозевал роковую опасность. Перестроечных главарей проклинал за дьявольский обман, ибо как историк знал: что можно, а чего нельзя, зависит от эпохи и места действия, а не от формальных юридических постулатов. Променад голых авангардистов по Арбату, о чём фанфарно писали газеты, заодно публикуя фото нудистов 20-х годов на пляже реки Москвы, оказывается, не был запрещён, к ним московская власть претензий не предъявляла… Но больше всего Журбу тяготила мысль о том, как жить дальше. Выяснилось, что только он, малаховский домосед, не слышал о незаконной суете подле «Макдональдса», откуда на всю страну расползалась вброшенная из чужа смертельная зараза. Об этом кошмаре было известно, но казённые перья из СМИ, эти цепные псы перестройки, при поощрении верхов продолжали расписывать прелести богомерзкого фастфуда на Пушкинской, а подростковая шпана безбоязненно, в открытую торговала запрещёнкой. После трагедии с сыном далёкому от политической суеты Журбе стало страшно жить, ибо в мире царюющего зла, который окружал его, никто ничего не боялся.

Непомерность жертвы потрясла Алексея. Он чувствовал, что после трагедии погрузился в трясину щемящей хандры и потух, даже не желая спасаться от деграданса, охватившего страну. Батарейка села, отныне предстояло влачить свои дни вполнакала, бытийствовать не с целью, а бесцельно. Провалился он и профессионально: исчезло стремление противостоять погрому русской истории. Журбу одолела душевная хворь, явилось суемыслие, его теснили мелочи жизни, которых раньше не замечал. Вдобавок начал он опасаться, как бы не спиться, ибо без рюмки уже не обедал. Всё шло наперекосяк, всё было не так, как надо, в хмельном полузабытьи ему казалось, что он катит квадратное и волоком тащит круглое.

Дома стало искрить.

Как ни странно, как ни удивительно, в подлые 90-е его выручил – и вылечил! – компьютер.

В конце 80-х в России начался компьютерный бум, и странный человек Журба, далёкий от карьерных помыслов, воспринял его как дар Божий. Великий домосед, он сразу понял, какие возможности откроет перед ним изобретение века, заторопился в Научную библиотеку, чтобы подробнее разузнать о чудесах новейшего времени. И ни грамма не смысля в технике, до боли в висках озаботился главным для него, но дурацким для спецов вопросом: компьютер придумали на латинице, – а как с русским языком?

И первым, на чём споткнулся, была та самая злосчастная буква «ё», за которую он ратовал, однажды даже послав своё мнение в «Литгазету». Оказывается, для специалистов «перевести» компьютер на русский язык – плёвое дело, вопрос