От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 87

утомлённая жизнью к двадцати годам… – Сделала паузу, внимательно посмотрела на Дмитрия и продолжила с лёгким ударением. – Месту особому, как я считаю, месту силы. Для неё это просто глухомань со «скворечником» на дворе и одичавшей горькой яблоней. А без призору дом сгинет, он уже в запустении… Понимаю, жить в нём, да ещё с детьми, некомфортно, вы его снесёте, другой поставите. Но – на святом для меня месте! Да, да, это место для меня святое! Так вот… Понимаете ли, Дмитрий, обременение при продаже дома в том состоит, что хотелось бы договориться о следующем. – Снова сделала паузу. – Разрешите мне изредка приезжать сюда, чтобы упиваться этим видом. В моём понимании «хорошие руки» – это люди, способные понять мои чувства и умеющие держать слово.

Тут уж не выдержала Ульяна:

– Лидия Ивановна, о чём вы говорите! Мы за честь сочтём, если будете в гости наведываться!

Она улыбнулась:

– Ваши слова, насколько я себе представляю, можно принять за старорусское «по рукам».

Но на этом удивления того незабываемого дня не кончились. В полумраке старого дома с тусклыми окнами Дмитрий не сразу разглядел старинный комод, за которым приехала Лидия Ивановна. Но когда вместе с шофёром вытащили его на свет божий, чтобы грузить в «буханку», стало ясно, что комод не просто старинный, а, похоже, с секретом. К пяти ящикам – два в верхнем ряду, три нижних – были привинчены допотопные ручки, но не шурупами, а, похоже, сквозными болтами с гайками внутри. И эти ручки замками средних размеров были скреплены с массивными скобами на основном теле комода. Иначе говоря, без ключей открыть ящики невозможно – только топором.

Дмитрий удивился:

– Ого! Настоящий сейф, видимо, под замками хранится нечто весьма ценное.

Лидия Ивановна развела руками:

– Понятия не имею о содержимом этого, как вы говорите, сейфа. Тётя Христя при мне комод не открывала, а я не считала возможным любопытствовать. Мало ли что тётушка не хотела оставлять после себя, нельзя отнимать у человека право редактировать свою жизнь перед тем, как её чтением займутся потомки. Надо полагать, здесь – постучала по крышке комода – некие семейные реликвии, но для меня он сам служит реликвией. Пусть семейное прошлое всегда будет со мной.

В «буханку» комод влез впритык, и на обратном пути пришлось поджимать ноги, сидя в неудобных позах. Дмитрию почему-то запомнилась даже эта микронная подробность первого путешествия в Батурино. И глядя на великие русские просторы с крыльца дома – уже своего, уже отчасти обжитого! – он с тихой радостью думал о странностях того памятного дня, который изменил устроение его жизни, придав ей новые смыслы.

2

Времена настали смутные, тревожные, мглистые. Именно мглистые! Это словечко частенько сверлило сознание Арсения, заставляя до мигрени вдумываться в текущий день. Такие времена, в его понимании, таят в себе хитрую тонкость. Он помнил знаменитое, 70-летней давности, «Россия во мгле», считая, что в потёмках, дабы не споткнуться, лучше всего притулиться в тихом жизненном закутке и ждать, когда забрезжит. Но мглистое время – это не слепая мгла, для острого ума, умеющего угадывать очертания событий, именно полумрак, которого страшатся серенькие личности, даёт отличный шанс сделать жизнь. А потому прочь пугливое безделье, надо искать и искать, чтобы ухватить свою пользу.

Он ещё в 92-м понял, что в новой России проектное дело обречено на погибель, и мысль о подлом приговоре истории не давала покоя. На финише перестройки по дурацкой, постыдной для его возраста наивности он погряз в иллюзиях. Облучённый пустозвонным витийством горбачёвских прорабов, уверовал, глупец, что жарко чаемая свобода общений с заграницей позволит проектным институтам ринуться на мировой рынок – школа у нас классная, а технические нормы и стандарты всюду одинаковы. К тому же по части радения советские проектировщики, влачившие скудную жизнь за железным занавесом, всем фитиль вставят. И возьмут верх в ценовой конкуренции – лишь бы дорваться до долларов и евро, пусть по минимуму. Ох, мечты, мечты… На деле вышло с точностью до наоборот: открывшийся российский рынок мигом захватили турки, которым проложили путь славные демократические СМИ, до неприличия восторженно, как потом выяснилось, за мзду пиарившие их мастерство. Сытые времена лопнули с треском: институт сверстал портфель заказов только на 30 процентов, пошли задержки с зарплатой, и стало ясно, что к осени придётся сократить каждого десятого. Трудовое право кануло в вечность вместе с СССР, резать штатное расписание предстояло чуть ли не по жребию и по живому.

Директора института Арсений считал архитектором своей карьеры, чуть ли не вторым отцом, который оценил его старания и вознёс до начальственного уровня, включив в резерв на главного инженера. Шеф глаза вытаращил, когда его протеже вместо списка сокращаемых штатных единиц положил на стол «по собственному желанию».

– Поддал вчера лишнего? Иди проспись.

И после нудного разговора тяжело вздохнул:

– С тебя отвальная.

Отвальных набежало три: в среду со своим отделом, в четверг со средним звеном института, в пятницу узким составом – шеф и главный инженер с замами, в тайной комнате отдыха при директорском кабинете.

Допивали поздно вечером, вдвоём, в старинном ресторане «Палкин» на Невском, где шеф, выслушав Арсения, поставил диагноз:

– Э-эх, дела наши грешные. Не знал, что ты авантюрист. В сорок лет менять профессию! Перед таким шагом положено позаботиться о хорошей обуви, чтобы в пути не переобуваться. А ты в новом деле, считай, босый. Смотри, как бы не переквалифицироваться в управдомы.

Уволившись, Арсений уехал «причёсывать мозги» в отчий дом, до Москвы меньше 150 вёрст. Этот дом, где рос до восемнадцати, был его сакральным приютом, и раз в несколько лет он проводил здесь двухнедельный отпуск, подзаряжаясь жизненной энергией. Ещё студентом, тоскуя в Ленинграде о родных краях, написал стих, в котором каялся за измену:

Смотрит в поле деревушка.

На задворках дремлет тишь.

Эй, советская избушка,

Ну чего ты так грустишь?

Отвечают избы хором:

Поживи здесь, сам поймёшь.

Будь он проклят – чудо-город,

Что так манит молодёжь.

Где ж та удаль гармониста,

Страсть девичьих жгучих глаз?

Ночь теперь глуха и мглиста.

Часто сны пугают нас.

И уже по пути домой чувствовал, как множится в нём уверенность в завтрашнем дне. Пока на перекладных – поезда-автобусы теперь ходили вне расписания – добирался до родной деревеньки, заново перебрал в уме обстоятельства жизненного виража и докопался-таки до причины, побудившей швырнуть коту под хвост двадцать лет стажа. Нет, не блажь, не авантюра, охотно и дальше проектировал бы системы водоснабжения, но сработал врождённый инстинкт самосохранения. Словно сторожкий зверь, загодя учуял он опасность, исходящую от